Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси
Верхняя зона эмблемы — это чистый Гурджиев: узор из символов, который можно терпеливо прочесть. Слева и справа — ангел и дьявол: она с веточкой мирта, он с пальмовой ветвью — символами любви и мира соответственно. Грозный, но не хаотичный, дьявол занимает строго определённое место в этом узоре. То, что он держит пальмовую ветвь, любопытно: существуют тибетские предания о том, как Падмасамбхава подчинял местных демонов по всей стране, — возможно, те тоже оставались свирепыми на вид, хотя и покорными. В центре тонко начертана эннеаграмма, в которую вписаны четыре символа евангелистов, а голубь, символ Святого Духа, помещён на оси и сидит на эннеаграмме. Голову символа Матфея стоит непременно рассмотреть: безмятежная, неколебимая, андрогинная. Что же в целом нам хотят этим сказать? Возможно — «очень возможно», как иногда говаривал Гурджиев, — нам следует прочесть это изображение как выражение идеалов Института. Человек, способный вместить в себя энергии ангела и дьявола и овладеть ими, воплотить мудрость Евангелий и позволить эннеаграмме — самой жизни — кружиться, не теряя равновесия, находится на верном пути к пробуждению. И последнее наблюдение: обрамляющая окружность — это уроборос, змея, кусающая собственный хвост, символ вечности, использованный, к слову, точно так же в одной из известнейших эмблем Теософского общества. Я понятия не имею, чем вызвано это заимствование, но мы уже установили, что Гурджиев помнил об элементах, которым учила мадам Блаватская.
Savoir-comprendre-zire
aScience
SiSurdieff
Section d'Europe
Рис. 4: Эмблема Института гармонического развития
человека. Источник: Фонд Гурджиева в Нью-Йорке. До нас дошёл фрагмент традиции благодаря Ольгиванне Ллойд Райт, которая иногда беседовала со студентами-архитекторами своего мужа о своей прежней жизни. «Ольгиванна каждый вечер танцевала в Доме для занятий, — рассказывал один из студентов, — где прямо над головой парила эннеаграмма. По обе стороны внутреннего треугольника Гурджиев изобразил ангела и демона. Чтобы освободиться от их хватки, говорил он ей, она должна научиться властвовать над обоими. Лишь тогда она сможет использовать их энергии для возрождения своей собственной жизни» 35
Эмблема Института сейчас, должно быть, кажется далёкой; она говорит на языке символов эпохи и среды, где христианская образность и оттенок оккультизма были гораздо более привычны. Что нам стоит сохранить? Я бы назвал безмятежность центральной фигуры, объединение ангельских и демонических энергий вокруг неё/него и изобилие средств в нижней зоне — инструментов, с помощью которых люди могут научиться, как выразился доктор Штернваль, работать как подобает человеку. А затем — слова и мысль наверху: знать, понимать, быть. Они возвращают нас к изложению Гурджиевым знания и бытия. Они просты и столь же мощно, как и любой сложный символ, ставят вопрос о том, чего мы желаем, что нам дорого.
Напряжение жизни в Приере (Prieuré), особенно для некоторых недавно прибывших англичан, с которыми он беседовал, вызывало тревогу у профессора Дени Сора, посетившего Институт зимой 1923 года. В его более позднем рассказе об интервью с Гурджиевым (проходившем с участием переводчика) один обмен репликами долго не давал мне покоя. «Знаете ли вы, что многие люди здесь близки к отчаянию?» — спросил Сора. Гурджиев в ответ: «Да, в этом доме есть нечто зловещее, но это необходимо» 36. Почему зловещее, почему необходимое? Как оказалось, в более раннем интервью (октябрь 1922 года), опубликованном лишь недавно, на этот же вопрос был дан развёрнутый ответ.
Вопрос: Как вы объясняете отчаяние, в которое поначалу впадают некоторые ученики Института?
Гурджиев: В Институте существует принцип, о котором я вам сейчас расскажу, и тогда этот период отчаяния станет для вас вполне ясен.
Человек обычно живёт «чужим» умом. У него нет собственного мнения, и он находится под влиянием всего, что говорят ему другие...
В Институте нужно научиться жить своим умом; нужно быть активным, развивать собственную индивидуальность. Сюда, в Институт, многие приходят лишь из-за своего «чужого» ума; у них вообще нет собственного интереса к Работе.
Вот почему, когда человек приезжает в Институт, для него намеренно создаются трудные условия и расставляются всевозможные ловушки, чтобы он сам мог понять, пришёл ли он из собственного интереса или только потому, что услышал об интересе других. Может ли он, невзирая на создаваемые для него внешние трудности, продолжать работать ради главной цели? И существует ли эта цель внутри него? Когда надобность в этих искусственных трудностях отпадает, их для него больше не создают...
То, что у него своё... нельзя у него отнять... Только когда это начинает существовать, эти периоды отчаяния могут исчезнуть...
Для большинства людей, собравшихся сейчас в Институте, физический труд совершенно необходим, но это лишь этап общего плана 37.
Отношения между Гурджиевым и Ораджем быстро и прочно окрепли