Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси

после того первого приглашения на кофе. Орадж продолжал тяжело трудиться — в одной британской газете за зиму 1923 года есть фотография двух мужчин, тянущих тяжёлый цилиндрический дорожный каток (один из них — явно Орадж), и ещё один снимок Ораджа на отдыхе, читающего в Доме занятий 38. Гурджиев, должно быть, вскоре понял, что Орадж идеально подходит на роль представителя учения в Америке, когда придёт время: у него уже был широкий круг почитателей, его интеллектуальный кругозор и непринуждённость в общении наверняка привлекли бы мыслящих людей, и к тому же он схватывал всё на лету, был предан учению и Институту, где оно зарождалось. Орадж отправился в Нью-Йорк раньше Гурджиева в декабре 1923 года и остался там весной 1924 года, чтобы создавать и поддерживать группы и собирать средства для Института. Когда в конце лета 1924 года Гурджиев начал писать — а его русский и армянский текст переводился на неуклюже буквальный английский Томасом де Хартманом и другими, — Орадж на долгие годы занял место в самом конце редакторской цепочки, чтобы создать окончательный текст. Ему помогали, в частности исключительно способные Джейн Хип и Джин Тумер, однако «Рассказы Вельзевула», опубликованные в 1950 году, по-прежнему почитаются как «перевод Ораджа».

Гурджиев не щадил его. Со временем между ними возникли серьёзные трудности, подробно задокументированные и истолкованные в существующей литературе 39, и в 1931 году их отношения прервались. Но когда Гурджиев получил известие о преждевременной смерти Ораджа в Лондоне в 1934 году, он заплакал и сказал: «Этот человек... мой брат» 40. Глубина их отношений, тонкость и благородство их бесед на протяжении многих лет отразились в воспоминании, которым Орадж поделился с английским коллегой уже после 1931 года. «„Гурджиев однажды сказал мне, — рассказывал Орадж, — что знает о моих притязаниях. Он сказал, что я хотел быть одним из «старших братьев» человеческого рода, но у меня нет необходимых для этого способностей. «Ты не умеешь отдавать, — говорил он мне. — Ты лишь позволяешь другим брать. Позволять им брать — в этом нет добра: ты теряешь, а они попадают в зависимость. Отдавать нелегко. Научись отдавать, тогда ты сделаешь других людей свободными». Полагаю, он был прав“» 41. В этой беседе они возвращались к теософии, хорошо знакомой им обоим, в которой представление о «старших братьях» человечества было центральным идеалом. Пол Бикман Тейлор — единственный историк, обративший внимание на то, что в день получения известия о кончине Ораджа Гурджиев оповестил, что тем же вечером в одном из камерных залов Карнеги-холла состоится концерт его памяти, где прозвучит музыка Гурджиева / де Хартмана, которую Орадж особенно любил, и произведения, посвящённые ему композиторами.** 42 ДОМ ДЛЯ ЗАНЯТИЙ: ЗДЕСЬ ТОЛЬКО ТЕ, КТО

ПРЕСЛЕДУЕТ ОДНУ ЦЕЛЬ

Возведение и оформление Дома для занятий неподалёку от жилого особняка стало легендой — настоящим сверхосилием, если таковые вообще бывают, а обычный уровень усилий мало интересовал Гурджиева. Кэтрин Мэнсфилд прожила достаточно долго, чтобы застать доставку по частям и начавшуюся сборку ангара, и она получила несказанное удовольствие от вечера в гостиной, когда шестьдесят три восточных ковра, приобретённых для пола и стен Дома для занятий, осматривали один за другим, обсуждая их сюжеты и региональное происхождение 43. Полагаю, всякое подлинное учение и древняя религия обладают своей характерной обстановкой; приверженцы сразу и с успокаивающей уверенностью понимают, где находятся, стоит им оглядеться по сторонам и заметить знакомые сигналы. В дзэн-буддизме невыразимо совершенная система сигналов включает строгие стены, иногда старинные деревянные балки, сияющие полы, подушки для сидения, алтарь, чаши с песком и курящимися благовониями, барабаны, потёртые деревянные колотушки. Сразу понимаешь, где находишься, и начинаешь вспоминать, зачем ты здесь; само учение уже заключено в этих предметах. Что касается учения Гурджиева, то это ковры — богатые красками, бесконечные в своих узорах. Закодировано ли в них знание о человеческой природе и космосе? Не геометрия ли мы? Не геометрия ли космос? Не райские ли мы сады, вопреки нашим сорнякам? Так может казаться, когда рядом хорошие ковры. Некоторые из них обладают непререкаемым авторитетом. Тайна центра, постепенных излучений от центра к периферии, удерживающего обрамления, стремительного движения и калейдоскопической сложности, цветущего Творения — всё это там есть. Блуждающий взгляд находит абстрактных существ, вплетённых в узор, — птиц, овец, изредка дракона. Ковры все очень разные и все очень похожие друг на друга, совсем как люди. Если скромный гурджиевский дом не может позволить себе много ковров, он всегда может позволить себе хотя бы один; этого достаточно, чтобы активировать сигнал. Всё это началось в Доме для занятий. Странно сказать, один из самых непримиримых критиков Гурджиева в современной литературе в самом начале своей книги охарактеризовал его как «армянского торговца коврами», словно это окончательно решало исход его критики заранее 44. Не думаю, что Гурджиев стал бы возражать.

Рис. 5: интерьер Дома для занятий в Приере (Prieuré). Источник:

Фонд Гурджиева в Нью-Йорке

Существует множество описаний строительства и оформления Дома для занятий (см. рис. 5), и, пожалуй, самое лучшее и ясное из них принадлежит доктору Джеймсу Янгу, непосредственному участнику событий.

«Множество начинаний было... развёрнуто Гурджиевым... Но главным свершением стало строительство „дома для занятий“. Участок земли, достаточно обширный, чтобы вместить обычный аэродром, был выровнен в результате чрезвычайно изнурительной работы киркой, лопатой и тачкой. На нём возвели каркас старого аэродрома — к счастью, как я полагал, обошлось без жертв и увечий. Стены изнутри и снаружи между стойками обшили грубыми рейками. Пространство между рейками заполнили опавшими листьями. Затем рейки изнутри и снаружи покрыли тем материалом, из которого древние евреи делали свои кирпичи, — смесью глины и соломы или очень мелко порубленного сена. Затем в здании установили печи, и стены просушили до затвердевания перед их покраской. Кровлю сделали из толя, прибитого к балкам; по всему периметру верхней половины стен тянулось остекление. Это остекление сымпровизировали из парниковых рам для огурцов — на редкость добротная работа. После того как их закрепили на месте, стёкла расписали разнообразными узорами. Световой эффект был чрезвычайно приятным. Пол, представлявший собой голую землю, тщательно утрамбованную, укатанную и высушенную с помощью печей, застелили