Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси
Рис. 6: Афоризм, написанный шрифтом Приере. Источник: Джим Кендрик
«Только тот может быть справедливым, кто способен поставить себя на место других» — ещё один афоризм со стен Дома занятий. Во всех своих трудах и сохранившихся беседах с учениками Гурджиев употреблял слово «справедливость» во всех его формах с примечательной строгостью, фактически давая понять, что справедливость — очень высокая ценность, к которой никогда нельзя относиться легкомысленно. С его точки зрения, быть справедливым — это объективное требование, сколько бы личной работы ни требовалось на пути к этому. Поставить себя на место других — это акт сострадательного воображения, свободного от озабоченности собой. Человек видит другого, чувствует другого так, словно тот — он сам, или почти так. Это нелёгкое дело, но Гурджиев, очевидно, считал его характерной чертой того, кого он назвал бы замечательным человеком (что мы можем сразу же истолковать как замечательного мужчину или женщину — именно это он имел в виду, хотя язык его времени редко отражал гендерный вопрос). Когда во второй половине 1920-х и начале 1930-х годов он обратился к писательскому труду, понятие справедливости вновь возникло в одном из самых важных его размышлений.
«С моей точки зрения, замечательным человеком может быть назван тот, кто выделяется среди окружающих находчивостью своего ума и умеет быть сдержанным в проявлениях, исходящих из его природы, в то же время ведя себя справедливо и терпимо по отношению к слабостям других» 52.
Три рассмотренных нами афоризма — о критическом уме, отношениях с другими и справедливости — сходятся здесь. Что не перестаёт поражать меня в этой мысли из «Встреч с замечательными людьми» Гурджиева, так это её простота и земной характер. Люди могут быть провидцами высших миров и так далее и тому подобное, но базовые ценности Гурджиева утверждаются не там. Они утверждаются на земле, среди людей, устраивающих свою жизнь. Провидцы высших миров действительно могут существовать — нам нужны такие люди, — но всему свой черёд.
«Здесь нет ни русских, ни англичан, ни евреев, ни христиан, а только те, кто преследует одну цель — быть способными быть». Чтобы не задерживаться слишком долго ни на одном из аспектов Приере (Prieuré), нам следует глубоко вдуматься в этот афоризм и двигаться дальше. Его ритм и смысл перекликаются с Посланием святого Павла к Колоссянам (3:11): «Здесь нет ни эллина, ни иудея, ни обрезанного, ни необрезанного, варвара, скифа, раба или свободного, но всё и во всём Христос». Вариант Гурджиева показывает, где для него лежит главное ударение: на качестве самого человека. С точки зрения его учения, работа над собой — это изначально индивидуальная, земная, можно даже сказать, мирская борьба за прояснение собственной идентичности и достижение нового внутреннего порядка. Господь далёк, а ответственность человека велика. Гурджиев требовал от своих учеников определённой скромности. Маргарет Андерсон зафиксировала, что «о Боге больше не упоминали [в Приере] после того дня, когда кому-то за... столом удалось задать прямой вопрос, и Гурджиев ответил: „Вы берёте слишком высоко!“» 53. В другой раз Чехович услышал нечто подобное: «Только тот, кому благодаря упорным и сознательным усилиям удалось освободиться от хаоса, порождённого собственной неосознанностью, способен осознать, чем на самом деле является религия» 54. Но этим дело не исчерпывается. Те, кто в большей мере способен быть, кто принёс необходимые жертвы и как-то нашёл свой путь дальше, вполне могут постичь, что «всё и во всём Христос», — а если в нашем мультикультурном мире и не буквально это, то любую параллель, которая может существовать в их собственных культурах.
Этот афоризм вновь возвращает нас к рассуждениям Гурджиева о знании и бытии, а также к словам, венчающим эмблему Института. «Быть» в гурджиевском лексиконе и в лексиконе опыта многослойно и многогранно. На одном из уровней это означает присутствовать в этом мире — присутствовать: термин и мысль, вероятно, впервые привнесённые на Запад сочинениями Гурджиева, а ныне ставшие привычными. Это означает, что человек достиг или знает нечто о пути назад к чувству реальности, к «бытию там». Но это означает и нечто большее. Это означает, что человек дорожит глубиной человечности и незримо стремится к ней — к совести и пробуждённому чувству, к некоему запасу доброты и мудрости, который способен постепенно раскрываться и служить ориентиром. Быть — значит наконец стать человеком в полной мере, не мечтателем, не поглощённым своекорыстными страстями, не самодовольным. Кроме того, это вопрос контакта и признания — открытости всему, что, как мы интуитивно чувствуем или знаем, находится выше нас, открытости ближним, живым существам, всему, что поддерживает достойную жизнь. Когда встречаешь подлинное бытие в других, это вызывает невольное уважение. В окружении Гурджиева в поздние годы его жизни был интересный и практичный человек по имени Габо, который однажды объяснил, что не понимает учения Гурджиева и не особенно стремится понять, — но тем не менее питал к нему глубочайшее уважение. 55
Позднее Гурджиев более полно исследовал область, намеченную в этом афоризме, через беседы с отцом Джованни во «Встречах с замечательными людьми». Читатели, возможно, помнят эту яркую фигуру — католического миссионера в отдалённом регионе Центральной Азии, чья встреча там со «Всемирным братством», как он называл эту общину, побудила его поселиться среди них, уже не будучи миссионером. Гурджиев и его спутник, археолог профессор Скридлов, слушали.
«Отец Джованни много рассказывал нам о внутренней жизни тамошних братьев и о принципах повседневного существования, связанных с этой внутренней жизнью; и однажды,