Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси
шие христиане, иудеи, магометане, буддисты, ламаисты и даже один шаманист. Всех их объединял Бог-Истина. Все братья этого монастыря жили в таком согласии, что, несмотря на специфические черты и свойства представителей разных религий, мы с профессором Скридловым никогда не могли определить, к какой религии прежде принадлежал тот или иной брат». 56
Для тех, кто был готов sonner fort — звонить с должной силой — у ворот Приере (Prieuré), и для будущих поколений, которые находили подобные двери в других местах, именно это, должно быть, имел в виду Гурджиев: работать вместе с другими ради того, что он называл «способностью быть», — не в последнюю очередь способностью быть христианином или иудеем, буддистом или мусульманином, а в более широком смысле — знать Бога-Истину и служить Ему. Эта способность, по его замыслу, приводит в действие самые взыскательные ценности религий, даёт им прочный оплот в людях и через них — в обществе в целом. Чехович заметил в комнате Гурджиева в Приере две большие картины: одну — Будды, другую — Христа 57.
ЛЕКЦИИ В ПРИЕРЕ
В течение 1923 года Гурджиев периодически проводил беседы с общиной — спонтанные по выбору времени, но тщательно продуманные заранее; только в январе состоялось пять таких бесед. Возможно, они сразу же записывались и распространялись среди участников на русском, английском или обоих языках; как бы то ни было, сохранились их превосходные версии 58. Эти беседы передают общие принципы и установки, основополагающие для работы над собой, в согласии с мыслью, которой Гурджиев в то время поделился с одним из обитателей, доктором Морисом Николлом — юнгианским психиатром, который в более поздние годы основал и возглавил в Англии гурджиевскую школу и внёс непреходящий, значительный вклад в опубликованную литературу 59. Институт — «место для высиживания яиц», — сказал он Николлу. — «Он даёт тепло. Цыплёнок внутри должен пытаться разбить скорлупу, тогда помощь и индивидуальное обучение возможны. До тех пор — только коллективный метод 60». Беседы были «коллективным методом» — а также, при необходимости, критикой установок или поведения в общине, отклонившихся от верного курса.
Как и всегда на этих страницах, нам приходится быть избирательными, однако некоторые темы Гурджиева заслуживают упоминания. Одной из ранних и постоянно возвращавшихся тем была интеграция ума, тела и чувства, которая для Гурджиева — не аддитивный процесс, подобный свиванию верёвки, а основа качественного изменения осознания. В нижеследующем отрывке от 17 января — спустя всего неделю с небольшим после печальной кончины Кэтрин Мэнсфилд — нам следует помнить, что он обращался как к мужчинам, так и к женщинам.
«До сих пор вы не работали как люди, но есть возможность научиться работать как люди. Работать как человек означает, что человек чувствует, что делает, и думает, почему и для чего он это делает, как он делает это сейчас... и как вообще лучше всего это сделать — нет ли лучшего способа... Сущность правильной работы человека — в совместной работе трёх центров: двигательного, эмоционального и интеллектуального. Когда все три работают вместе и производят действие, это работа человека. В тысячу раз больше ценности даже в том, чтобы натереть пол как следует, чем в написании двадцати пяти книг» 61. Мы уже слышали, как доктор Стернваль воплотил этот подход в практическом совете Стэнли Нотту, когда тот колол камень. Чехович вспоминал прямые выговоры Гурджиева, но также и его теплоту, когда тот видел, что его поняли.
«„Видите, — сказал однажды Гурджиев, — все проходят здесь, и никто не поднимет эту бумажку!.. А вы! Посмотрите! Зачем возвращаться с пустым ведром? Подумайте о том, чтобы на обратном пути полить помидоры. Почему вы работаете как подёнщик? Старайтесь осознавать потребности и возможности момента. Мы все зависим от труда и разума друг друга“. [Чехович добавил, что] когда наш ум был ясным и бдительным и мы становились чутки к любой потребности, господин Гурджиев больше ничего не говорил. Его присутствие казалось более лёгким, более располагающим, почти братским. На его лице появлялась тёплая улыбка, и возникало чувство тонкой взаимной общности» 62.
Два дня спустя Гурджиев предложил обитателям глубже вглядеться во взаимоотношения между умом, телом и чувством и в потенциал для изменения.
Сила изменить себя заложена не в уме, а в теле и чувствах. Однако, к сожалению, наше тело и наши чувства устроены так, что им нет ни малейшего дела ни до чего, пока они довольны. Они живут данным моментом, и память у них коротка. Один только ум живёт завтрашним днём... Достоинство ума в том, что он смотрит вперёд. Но только двое других способны «делать»... До сих пор в умах присутствующих возникало... желание достичь чего-то, изменить что-то... В голове есть лишь эта голая идея, но каждый остался таким, каким был. Даже если он будет работать десять лет своим умом, если будет учиться день и ночь, помнить умом и стремиться, он не достигнет ничего полезного или реального, потому что в уме нечего менять.
Обращаясь к аналогии экипажа — лошадь, повозка, кучер, пассажир, в которой лошадь представляет эмоциональную энергию, повозка — тело, кучер — ум, — Гурджиев добавил: «Что должно измениться, так это нрав лошади. Желание должно быть в лошади, а способность — в повозке 63». Пассажир пока — это сменяющаяся череда «я», а не потенциальный хозяин экипажа. Программа Института, его упражнения — от полевых работ до священных танцев — была призвана пробудить и объединить три энергии: ума, тела и чувства. Объединённые, они дают основу для чего-то большего, что Гурджиев называл самовспоминанием, а самовспоминание, в свою очередь, открывает возможности иного порядка. «Психология возможной эволюции человека», как с лаконичной ясностью выразился Успенский, пробудилась к жизни.
На следующий день — ещё одна