Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси
Несколько дней спустя в письме к английской кузине она на удивление обстоятельно подвела итог своему опыту, словно прощаясь.
«Я живу среди примерно пятидесяти–шестидесяти человек, главным образом русских. Это фантастическое существование, описать его невозможно. Можно подумать, что находишься где угодно — в Бухаре, Тифлисе или Афганистане (если бы, увы, не климат!). Но даже климат, кажется, не имеет такого уж большого значения, когда тебя кружит с такой скоростью. Ведь мы совершенно определённо кружимся. Но я не могу передать тебе, какая это для меня радость — быть в контакте с живыми людьми, необычными, порывистыми и не стыдящимися быть собой. Находиться среди них — это своего рода высшее проветривание».® 28
Много лет спустя за своим столом в Париже Гурджиев не так расслышал тост за женщину по имени Кэтлин. Дж. Г. Беннетт вспоминает: «Г-н Г. навострил уши и спросил: „Кто? Где?“ Мадам де Зальцман указала на Кэтлин, и он сказал: „О. Я подумал, вы сказали Кэтрин Мэнсфилд. Она мой друг. Но она умереть... Она мой хороший друг“». 29
А. Р. ОРЕЙДЖ: ПРЕЖНЕЕ ПРОШЛО. Первоначальный опыт Орейджа в Приере был совершенно иным. К моменту приезда в возрасте сорока девяти лет он был довольно высоким, долговязым уроженцем Йоркшира (см. рис. 3), который годами не занимался физическим трудом — для этого не было ни времени, ни нужды при его выдающейся карьере литературного предпринимателя, открывателя и покровителя новых талантов, первопроходца новых идей. Кроме того, он был заядлым курильщиком. «Дулиотерапия» предназначалась не для него. Но именно с неё ему предложили начать. Загадочное средство, упомянутое в печатной программе Института как призванное помочь вернуть людей к самим себе, по своим греческим корням сводилось к «терапии рабством».30 Тревожно... «Первые недели в Приере были неделями настоящих страданий, — вспоминал Орейдж. — Мне велели копать, и так как я годами не имел никакой настоящей физической нагрузки, я так страдал физически, что возвращался в свою комнату, некое подобие кельи, и буквально плакал от усталости. Никто, даже Гурджиев, ко мне не подходил. Я спрашивал себя: „Ради этого ли я отказался от всей своей жизни? Тогда у меня по крайней мере что-то было. А теперь что у меня есть?“» 31 Ольга де Хартман предлагает объективный и беспристрастный взгляд со стороны; даже на склоне лет она не забыла эту яркую картину.
В качестве задания для [Орейджа] г-н Г. велел ему копать канаву неподалёку от огорода, поскольку, как он сказал, из-за дождей с небольшого холма там всегда собиралось слишком много воды. Он показал ему место, а также длину и ширину канавы. Г-н Орейдж никогда прежде не держал в руках лопаты, но взялся за это дело с великим рвением. Каждое утро, когда г-н Г. шёл к огороду посмотреть, как продвигается работа, он говорил ему: «Ну-ну, очень хорошо, Орейдж». Но на третий или четвёртый день он сказал ему: «Смотри, края канавы неодинаковы. Ты должен взять кусочек бечёвки и отмерить поперёк, чтобы края были совершенно одинаковыми». Орейдж сделал это, и на следующий день, когда г-н Г. проходил мимо, он остановился и сказал: «Орейдж, очень хорошо. А теперь засыпь землю обратно, эта канава нам больше не нужна» 32.
Рис. 3: А. Р. Орейдж в конце 1920-х годов. Источник: Марта Уэлч де Льоса
Со своей стороны, Орейдж венчает эту историю: «Когда я находился в самой глубине отчаяния, чувствуя, что больше не в силах продолжать, я поклялся сделать дополнительное усилие, и именно тогда что-то во мне изменилось. Вскоре я начал получать удовольствие от тяжёлого труда, а неделю спустя ко мне подошёл Гурджиев и сказал: „Ну вот, Орейдж, думаю, ты достаточно копал. Пойдём в кафе, выпьем кофе“. С этого момента всё стало меняться. Это было моё первое посвящение. Прежнее прошло» 33. Этой заключительной отсылкой к Откровению 21:4 Орейдж даёт понять, что, по крайней мере оглядываясь назад, он тоже ощущал себя странствующим внутри притчи.
Орейдж отнюдь не был исключением; дулиотерапия была в порядке вещей для всех трудоспособных мужчин и женщин. Гурджиев понимал, что многим духовным искателям, вступившим в Институт, в первую очередь требовалось возвращение к телу, которое невозможно было осуществить абстрактно: для этого нужны были лопаты, заступы, молотки, доски, земля и солома. Доктор Леонид Штернваль, психиатр и прекрасный человек, вместе с женой сопровождал Гурджиева из Санкт-Петербурга через все испытания странствий. Будучи уже немолодым, когда Приере (Prieuré) открыло свои двери, он, по-видимому, имел обыкновение прогуливаться по территории, наблюдая и порой давая советы или наставления. Однажды он подошёл к Стэнли Нотту, который дробил камни. В отличие от Орейджа, Нотт привык к физическому труду, но этим дело не исчерпывалось. «Знаете, — заметил добрый доктор Нотту, — господин Гурджиев говорит, что мы должны научиться работать как люди, а не как обычные чернорабочие. Как люди, а не как машины. Постарайтесь беречь свою энергию, пока колете камни. Вы тратите много энергии, негодуя на то, что делаете. Составьте список из тридцати или сорока слов на иностранном языке и заучивайте их во время работы; в то же время старайтесь ощущать своё тело и замечать, что вы делаете» 34. Таким было Приере, Институт гармонического развития человека, и это был основательный совет в духе Приере.
Эмблема Института (см. рис. 4), созданная в Тифлисе в сотрудничестве Гурджиева и Александра де Зальцмана и впоследствии опубликованная на трёх языках, отражает разнообразие практической работы в Приере (Prieuré) — всё от ткачества, кузнечного дела и лесных работ внизу справа до сгребания листьев, подметания и стирки внизу