Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси

П. Д. Успенский, обосновавшийся с 1921 года в Лондоне и быстро завоевавший среди мыслящих людей репутацию чрезвычайно интересного человека, в это время имел для Гурджиева важнейшее значение. В своём невозмутимом, притягательном, несколько профессорском стиле он читал публичные лекции об учении Гурджиева, которые посещали влиятельные люди из самых разных кругов — литературных, теософских, деловых, медицинских. Альфред Р. Ораж познакомился с учением Гурджиева через Успенского — как и его младшая подруга Кэтрин Мэнсфилд, а также многие другие, кто с твёрдого согласия Успенского решил поступить в Институт в качестве учащихся и попробовать свои силы. Первоначальное финансирование Института также поступило благодаря лондонским связям Успенского. Кто жил в Институте в те первые годы? Те, кто проделал с Гурджиевым путь из России через другие остановки по дороге; немалое число обедневших русских эмигрантов, нашедших дорогу в Приере и уповавших на щедрость Гурджиева; волна английских участников, подготовленных Успенским; а вскоре и американцы, привлечённые беседами Гурджиева и Оража и публичными демонстрациями Движений зимой–весной 1924 года в нескольких американских городах. И если в некоторых британских газетах звучали насмешки и искажения — своего рода хеллоуинская трещотка осмеяния и страха, — то респектабельный и уважаемый Успенский в Лондоне служил противовесом. Во Франции не было сопоставимого «переводчика» и, кроме Жанны де Зальцман, не было коренных французов. Потребовалось ещё несколько лет, чтобы французские участники нашли свой путь к учению Гурджиева.

Каково это было — оставить повседневную жизнь, хотя бы на время, чтобы стать обитателем Института? Хотя Орейдж продал свою долю в «The New Age», ведущем литературном журнале своего времени, и шокировал некоторых друзей и коллег отъездом в Фонтенбло, те, кто знал его ближе всех, не могли не заметить, насколько это согласовывалось с его прежними интересами к Ницше, теософии и умозрительной космологии: он был человеком в поиске. Его размышления в ту пору были вполне в его духе — ясными, трезвыми, блестящими без рисовки. «В Лондоне есть люди, — сказал он однажды, — которые уже настолько „умны“, насколько человек вообще может быть умным в обычных условиях, и которые спрашивают себя, не ultima Thule ли это — не достигли ли они крайних пределов своей эволюции. Мы верим, что существует нечто большее, и потому мы здесь» 6. Мужчины и женщины. Записывая позже в записную книжку разговор в Лондоне с Орейджем, Кэтрин Мэнсфилд отмечала: «Возьму случай К. М. Она вела, сколько себя помнит, совершенно типичную фальшивую жизнь. И всё же сквозь всё это бывали моменты, мгновения, проблески, когда она чувствовала возможность чего-то совершенно иного» 7.

Рис. 2: Приере де Басс Лож в Фонтенбло-Авоне. Источник:

Фонд Гурджиева в Нью-Йорке

Орейдж однажды сравнил воздействие Института с упражнением «стоп», которое Гурджиев включил в публичные демонстрации 1923–1924 годов: танцевальная труппа в разгар энергичного движения замирала по его команде «Стоп!» в любой позе, сколь бы промежуточной или неловкой та ни была в этот момент. Будучи воспроизведением суфийского упражнения, свидетелем которого был Гурджиев и в котором, без сомнения, сам участвовал во время своих странствий, оно могло приводить к поразительно драматичным моментам на сцене. «Институт — это просто упражнение „Стоп!“ для всех прежних привычек и озабоченности собой, — заметил Орейдж, — и оно позволяет нам увидеть себя в новом свете. Этот шок может тревожить или угнетать, а может сразу же послужить стимулом». Оценивая свой отклик на программу Института, какой он успел её узнать, он продолжал: «Я чувствую себя на века старше, на годы моложе и бесконечно сильнее; и я не теряю надежды однажды стать подлинным и по-настоящему человечным» 8.

Весной 1924 года в Нью-Йорке Маргарет Андерсон и Джейн Хип — соосновательницы «The Little Review» — вместе с несколькими друзьями оставили привычную жизнь совсем с иным настроем, словно вступая в притчу. «Люди со всех концов света... жили и работали в Институте. Орейдж и группа, приехавшая в Нью-Йорк, возвращались вместе с Гурджиевым. И вот в июне 1924 года Жоржетта, Джейн, Моник и я — как и ещё несколько человек, чувствовавших то же, что и мы, — отправились из Нью-Йорка в Париж. Мы понимали всю важность нашего решения: мы приготовились „бросить свои сети“ и последовать за ним» 9.

Если выбрать слово, которое кажется мне точно отвечающим фактам, Гурджиев в то время был могуч. В прежние годы он был известен как «Тигр Туркестана»; так оставалось и теперь. На этих страницах мне не особенно хочется подчеркивать его личный магнетизм, хотя нам не раз придется говорить о нем: либо он принес идеи, практики и обновленное понимание сообщества, которые могут быть полезны людям долгое время спустя после его ухода, либо он принес некое подобие чар высшего порядка, не имеющих непреходящего значения. Первое бесспорно верно; второе десятилетиями утверждали критики, вторившие друг другу, — мы уже сталкивались с «соблазняющим взглядом» Гурджиева в главе 1, в профессорской рецензии на великий сад и великое безумие Рассела Пейджа. Однако следует сказать, что и в ранние, и в поздние годы мощное присутствие Гурджиева — его солнце и бури, его осознанность, воспринимавшаяся другими как осязаемое влияние, — было ключевым фактом и побудительной силой для его последователей. Он был живым свидетельством ценности Пути, который предлагал. Ч. С. Нотт, с которым мы познакомились в Нью-Йорке и который вскоре станет обитателем Приере (Prieuré), с убедительной искренностью свидетельствует об этой стороне личности Гурджиева в исследуемые нами годы. «Даже просто сидеть рядом с ним, — писал Нотт, — когда он говорил по-русски с другими, было переживанием. Подобно одному из риши, он „пылал энергией“, и от него уходили обновленными. Как небольшая электрическая машина может заряжаться энергией, просто находясь рядом с более мощной, так и человек мог намагничиваться от близости к Гурджиеву, от его силы и „бытия“». 10

Со своей небольшой группой отважных учеников Гурджиев успешно преодолел смертельные опасности, не раз грозившие им на Кавказе со стороны солдат и разбойников, болезни и затяжные физические лишения. Он верно истолковал социально-политическую обстановку в самых разных условиях —