Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси

Тифлис, Константинополь, Берлин, Дрезден и, наконец, Париж и его окрестности, — нам потребовалось бы остановиться на них подробнее 3. В свете этой литературы лишь один момент представляется мне здесь существенным: переход к непосредственной практике учения в Ессентуках. Там Гурджиев основал общинный дом и в течение шести недель преподавал и демонстрировал новые методы индивидуальной работы по развитию и непривычный уклад совместной жизни. Это было будущее Приере (Prieuré) в миниатюре. Успенский с его проницательным умом и глубоким пониманием теории остро ощущал эту перемену. Он и другие ученики осваивали сложные упражнения для внимания и самоосознания, некоторые из которых требовали немалого физического мастерства; началась работа над Движениями, хотя этот термин для священных танцев и упражнений войдет в обиход лишь несколько лет спустя в Париже; и у каждого были обязанности по дому — Ольга, которая, возможно, никогда прежде не подметала пол и не пришивала пуговицу, подобно всем остальным, быстро научилась быть самостоятельной и приносить пользу общине. Североамериканские последователи учения Гурджиева хорошо знали её в преклонные годы. Сокровище давно минувших дней, эта миниатюрная женщина тонкого сложения обладала птичьей живостью и твердыми взглядами, дарованными почти веком жизни. «С первого же дня, — писала Ольга о Ессентуках, — у каждого была своя работа и обязанности, которые надлежало исполнять. По вечерам мы всегда ужинали в семь, и у господина Гурджиева была привычка ходить вокруг стола и рассказывать нам о годах своей юности и путешествиях по множеству удивительных стран. Затем мы расходились по своим комнатам и пытались записать наши впечатления. Господин де Хартман всегда старался записать свое впечатление в музыке».* 4

Именно в Ессентуках началась музыка. Возможно, де Хартман уже работал с Гурджиевым над музыкой к танцевальной драме «Борьба магов», которую Гурджиев надеялся поставить в Москве; под этим названием сохранились пронзительно прекрасные музыкальные фрагменты 5. Но не будет слишком большим преувеличением сказать, что музыка началась в Ессентуках с «Ессентукской молитвы», которая стала гимном Института и остается выражением эмоциональной правды, знакомым практически всем последователям учения Гурджиева. Ее простую, меланхоличную мелодию можно без труда напеть. В ней слышится чувство утраты — в революции было потеряно почти всё материальное — и призыв к обращению внутрь, к тому месту, где полноту человеческого опыта можно познать без слов. Это замечательное сочинение — lento, дающее столько времени, сколько может потребоваться, чтобы пережить подлинные чувства в их чистом, незамутненном виде. Существует Движение, поставленное на более ритмичную версию этой музыки и открывающее опыт молитвы в движении — молитвы сосредоточенной, а не сентиментальной. К тому времени, когда вы будете читать эти строки, в Интернете, скорее всего, найдутся записи исполнения как этой музыки, так и самого Движения. За качество подобных материалов поручиться никогда нельзя; в любом случае они дают определенное впечатление. Это такое Движение, о котором хочется, чтобы оно никогда не кончалось, а его медленный темп навевает ощущение чего-то близкого к вневременности. Но оно кончается, и, как во многом у Гурджиева, важнее всего тот вкус, который остается от участия в нем. Он становится частью знания о том, какой могла бы быть жизнь. Это дает, как мне кажется, более реалистичное понимание «эзотеризма», чем всё то, что ассоциируется с длинными балахонами, церемониями посвящения и тому подобным, — всем тем нелепым багажом этого несчастного слова, который заставляет столь многих вдумчивых людей отступать в сторону с надеждой, что поезд вскоре проедет мимо и оставит нас в покое. В учении Гурджиева — и, я уверен, во всяком подлинном учении — «эзотерическое» проявляется по мере того, как опыт очищается и углубляется; оно оплачивается усилиями внимания и заботы. Как иногда говорил Гурджиев по другим поводам, его возникновение «математично» — оно закономерно вытекает из надлежащих подходов и усилий при благоприятных условиях. По этой причине в нем нет ничего странного; оно ярче и ощутимее — это область опыта, где на время рассеиваются облака неведения и открывается то, что значит быть человеком в более полной мере. Всё это Гурджиев начал показывать в Ессентуках, где теория перешла в практику.

ПОЛОТНО ЖИЗНИ В ПРИЕРЕ

Я невольно вижу Приере (Prieuré) как оживший гобелен, на котором всё примечательное, что происходило, продолжается в миниатюре с неугасающей силой убедительности. Ближе к центру гобелена — Дом для занятий, где танцевальная труппа Гурджиева всё ещё разучивает новые Движения, пока Томас де Хартман за пианино слушает, как Гурджиев подбирает мелодию и отбивает ритм, которые тут же разовьются в творчески гармонизованную композицию. Какая музыка... Однажды де Хартману этот процесс настолько надоел, что он с грохотом захлопнул крышку пианино и в сердцах ушёл. Но он вернулся. На ожившем гобелене всё это продолжается и поныне. В другой части поместья могучий Чехович вместе с группой помощников тщетно пытается расколоть огромный валун; Александр де Зальцман втайне обучает институтских свиней подчиняться командам, если те отданы вежливо; Кэтрин Мэнсфилд сидит в углу кухни, наблюдая за непринуждённой напряжённостью здешней жизни и будучи глубоко тронута ею; а у самого дальнего края гобелена мальчик, отправленный Гурджиевым с поручением, ждёт в запряжённой повозке под деревом темпераментного человека, укрывшегося в его ветвях от оскорблений со стороны общины. Задача состоит в том, чтобы убедить его вернуться в Приере и вновь занять своё место постоянного невольного раздражителя, рядом с которым почти никто не мог оставаться спокойным и духовным — о нет.

Гурджиев и его спутники добрались до Парижа из Берлина в День взятия Бастилии 1922 года — четырнадцатого июля, — и благодаря провиденциальной встрече со старым другом получили тем летом приглашение воспользоваться студией Далькроза на Левом берегу для репетиций и пошива костюмов. Гурджиев, должно быть, уже тогда задумывал публичные показы Движений или, по меньшей мере, выступления для приглашённых гостей. Мадам де Хартман, отправленная на поиски подходящего дома для Института, посетила Приере де Басс Лож в Фонтенбло-Авона и сочла его в точности тем, что нужно. Усадебный дом со службами, регулярным парком, обширными лесными угодьями и печатью скромного благородства во всём облике уже несколько лет пребывал в запустении; работы здесь предстояло немало. Но дом был меблирован, и жизнь могла начаться немедленно. Гурджиев не глядя доверился суждению мадам де Хартман, оформил аренду, а позже — покупку под залог, и въехал туда со своим небольшим