Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси
Каковы пределы внутренней жизни? По мысли анонимного автора XIV века, создавшего «Облако неведения» — совершенно поразительное руководство по последовательному исследованию внутренней жизни, — прилежный и удачливый искатель выходит к таким сферам опыта, которые могут быть описаны лишь метафорически, посредством мудрых намёков, пробуждающих узнавание и вдохновляющих на дальнейший поиск. Выбор Гурджиева в первом российском изложении состоял в том, чтобы подойти к этим областям возможного опыта отчасти через то, что может показаться сухими, рассудочными средствами: через диаграммы, числовые последовательности. Но предмет остаётся в точности тем же самым. Отсюда непреходящий интерес к этим материалам и понятиям. Кроме того, они не представляют собой замкнутую систему: среди пяти «обязательных бытийных стремлений», сформулированных в «Рассказах Вельзевула», третье — «стремиться познавать всё больше и больше о законах миросозидания и мироподдержания 11». Столь же открытый совет звучит в одном из афоризмов, декоративно начертанных на стенах и потолке Дома занятий в Приере (Prieuré): «Возьми понимание Востока и знание Запада — и затем ищи 12».
Следует рассмотреть ещё один момент. Ранее я уже упоминал, что российский круг Гурджиева заведомо был знаком с теософией — ведущим альтернативным направлением мысли тех лет, — а также о том, что путешествия мадам Блаватской, как подлинные, так и мнимые, и открытие ею Западу идей индуизма и буддизма во многом задали повестку для искателей истины её эпохи. Джоанна Петче, австралийская исследовательница и писательница, превосходно положила начало первому основательному исследованию параллелей между Гурджиевым в России и теософией 13. С одной точки зрения, Гурджиев в те годы действовал оппортунистически: теософия служила для его слушателей отправной точкой, и он мог выстраивать вокруг неё собственные размышления. С другой точки зрения, теософия была lingua franca альтернативной мысли той эпохи: сколько бы Гурджиев ни видоизменял теософские идеи, ни дополнял их самым радикальным образом и, главное, ни настаивал на непосредственной практике как единственном средстве личной эволюции, он явно ценил некоторые идеи и атмосферу, встречавшиеся ранее в трудах мадам Блаватской и её сподвижников. Он не был теософом; тем не менее он был в долгу перед теософией. Годы спустя, когда он задумывал «Рассказы Вельзевула», мадам Блаватская отнюдь не отсутствовала. Он словно говорил ей — хотя никто, кроме неё, этого не слышал: «Скорее вот так, мадам».
Глава 4. «Трубите громко»: Приере (Prieuré), 1922–1932
«ОВОЩИ — ДВА СОРТА БЫВАЕТ, — вспоминал Гурджиев спустя десять с лишним лет после закрытия Приере. — Один сорт медленно растет, другие, как кресс и горчица... могут вырасти за одну ночь или два, три дня, такие совсем зеленые. К праздникам мы накануне вечером сажали в блюда из черной глины, а на следующий день ставили на стол перед гостями, чтобы есть прямо пока растет. Вы помните в Приере, мисс Гордон? Ах, какие пиры были у нас на Пасху! Вы должны помнить всю жизнь. Кто там не был, слишком много упустил». На что мисс Гордон ответила на образцовом русско-английском: «Был и другой конец палки». И Гурджиев в ответ: «Конечно — у всех великих вещей должно быть два таких конца» 1. Хозяин Приере скучал по нему, хотя и не принадлежал к тем, кто часто оглядывается назад. У обитателей, его учеников, тоже сохранились теплые воспоминания, но они не могли сбрасывать со счетов и трудности. Да и сам Гурджиев без колебаний признавал другой конец палки, который опускался на него ничуть не меньше, а то и больше, чем на любого из учеников. «У каждой палки два конца» — одна из самых привычных его поговорок; она объясняет почти всё.
Путь из рушащейся изнутри России к надежному прибежищу во Франции занял почти пять лет. В пути было немало остановок, и на некоторых из них к окружению Гурджиева — которого всё это время сопровождала жена, Юлия Осиповна Островская, — присоединялись новые одаренные ученики. Что имело важнейшее значение для будущего, Гурджиев покинул Россию с Фомой и Ольгой де Хартман: он — блестяще образованный и уже хорошо известный композитор, она — молодая женщина аристократического происхождения со связями, говорившая на нескольких западноевропейских языках. Она долгие годы служила доверенным секретарем Гурджиева и, по сути, его исполнительным директором; он в сотрудничестве с Гурджиевым создал обширный и глубоко впечатляющий корпус музыки для Движений и для сольного фортепиано. П. Д. Успенский и его жена, Софья Григорьевна, присоединялись к Гурджиеву в нескольких пунктах по пути: прежде всего в Ессентуках (кавказском городке, известном своими минеральными ваннами), позднее в городе, который тогда еще назывался Константинополем (ныне Стамбул), и время от времени в Приере. Годичная остановка в многокультурном Тифлисе свела Гурджиева с Александром и Жанной де Зальцман, с которыми мы уже встречались. Отец Александра был одним из ведущих архитекторов Тифлиса; этот город стал для них естественным местом, чтобы переждать Первую мировую войну и ее последствия, когда Институт Далькроза близ Дрездена уже не мог продолжать работу. В Тифлисе к окружению Гурджиева присоединился еще один человек, впоследствии ведущая танцовщица в труппе, которую тот привез в Америку: Ольгиванна Хинзенберг, черногорка по национальности, позднее ставшая женой американского архитектора Фрэнка Ллойда Райта 2. Год спустя в Константинополе к этой истории, тогда столь новой и уязвимой, присоединились другие, среди которых были Дж. Г. Беннетт, офицер английской разведки и прирожденный искатель истины, а также Чеслав Чехович, профессиональный борец и цирковой силач, который на склоне лет написал трогательные воспоминания о проведенных с Гурджиевым десятилетиях. У каждого из упомянутых людей оказалась мощная судьба — гирлянда порой тяжелая, порой легкая, — и почти все они оказали заметное влияние на учение Гурджиева, по мере того как оно обретало ориентиры и развивалось на Западе.
Не будь столь внушительной литературы об этих годах вынужденной миграции — Ессентуки,