Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси
Одним из её заданий, как отмечалось ранее, было сидеть на кухне и наблюдать за происходящим. Гурджиев, должно быть, хотел, чтобы она что-то там поняла, хотя сама она и не могла принимать полноценного участия.
Г-ну Гурджиеву нравится, чтобы во второй половине дня я приходила на кухню и «наблюдала». У меня стул в углу. Это большая кухня с шестью помощниками. Мадам Островская, главная, ходит точь-в-точь как королева. Она необычайно красива. На ней старый дождевик. Её главная помощница Нина, рослая девушка в чёрном переднике — тоже прелестная, — толчёт что-то в ступках. Второй повар рубит за столом, гремит кастрюлями, поёт; ещё одна вбегает и выбегает с тарелками и кастрюлями, мужчина в судомойне чистит котлы, собака лает и валяется на полу, терзая каминную щётку. Входит маленькая девочка с букетом листьев для Ольги Ивановны. Широко шагая, входит г-н Гурджиев, берёт горсть шинкованной капусты и ест её... На плите стояло не меньше 20 кастрюль, и здесь всё настолько полно жизни, юмора и лёгкости, что нигде больше и быть не захочется. И точно так же повсюду — лёгкость после скованности выражает это лучше всего, что я знаю 21. Гурджиев поручил заботу о её нуждах двум женщинам — Ольгиванне и Адели Кафиан, — обе из которых позже написали бесценные краткие воспоминания о времени, проведённом с Кэтрин 22. Доктор Джеймс Янг также постоянно заглядывал; он мог принести дров для её комнаты, развести огонь и присматривать за состоянием её здоровья. Для её здоровья была предпринята ещё одна мера, основанная на народной медицинской традиции: в коровнике для неё построили балкон, снабдили его удобными местами для сидения и коврами, а Александр де Зальцман расписал его сверху донизу подобием райской сцены с птицами и другими созданиями, чьи лица поразительно напоминали черты обитателей Приере (Prieuré). Среди множества других там была похожая на тукана птица де Хартман с выдающимся клювом. Кэтрин предстояло проводить там по нескольку часов в день, вдыхая густой, возможно, целебный дух стоящих внизу коров. «Испытываешь самые счастливые чувства, слушая животных и наблюдая. Я знаю, что когда-нибудь напишу об этом длинный-длинный рассказ» 23 Однажды Гурджиев навестил её там.
В субботу во второй половине дня, когда я была в коровнике, г-н Гурджиев тоже поднялся отдохнуть и немного поговорил со мной. Сначала о коровах, а затем об обезьяне, которую он купил и которую должны выдрессировать чистить коров. Потом он вдруг спросил, как я себя чувствую, и сказал, что выгляжу лучше. «Теперь, — сказал он, — у вас есть два доктора, которых вы должны слушаться. Доктор Коровник и Доктор Парное Молоко. Не думать, не писать... Отдыхать. Отдыхать. Снова жить в своём теле». Думаю, он имел в виду: вернуться в своё тело. Он очень мало говорит по-английски, но когда находишься рядом с ним, кажется, понимаешь всё, что он подразумевает 24.
Излишне говорить, что никакая обезьяна-слуга не появилась ни тогда, ни позже — Гурджиев просто импровизировал, чтобы развлечь Кэтрин.
Сидя у камина в гостиной усадебного дома, поскольку Дом для занятий ещё не был готов, Кэтрин каждый вечер наблюдала за танцами. И она видела.
«Должна сказать, что здешние танцы открыли мне совершенно иной подход к писательству. Я имею в виду кое-что из очень древних восточных танцев. Есть один, который длится около 7 минут, и в нём заключена вся жизнь женщины — буквально всё! Ничего не упущено. Он научил меня, он дал мне больше понимания женской жизни, чем любая книга или поэма. В нём нашлось место даже для флоберовской «Простой души» и для княжны Марьи... загадочно. Кстати, я замечательно поговорила здесь о Шекспире с человеком по фамилии Зальцман.... Его жена здесь главная танцовщица — очень красивая женщина с изумительным умом» 25.
Жизнь, её жизнь, отнюдь не была восхитительной от рассвета до заката; у этой палки был и другой конец. Как и все, она оказалась подчинена уставу — практике самоисследования в общине, определявшейся наставлением Гурджиева ей — и всем — «снова жить в своём теле». Круг окружавших её мужчин и женщин простирался от Александра де Зальцмана, которого она обожала и которым восхищалась, до других, чьё присутствие было не столь желанным. Она писала мужу:
Не знаю, каково тебе. Но мне всё ещё страшно трудно ладить с людьми, которые мне не нравятся или не вызывают симпатии. С остальными всё идёт хорошо. Но живя здесь среди самых разных людей, я просто в ужасе от своей беспомощности, когда хочу отделаться от кого-то или хотя бы выпутаться из разговора. Но здесь я научилась, как это делать. Я поняла, что единственный способ — не избегать этого, а идти навстречу, встречать лицом к лицу. На практике для меня это ужасно трудно. Но пока я по-настоящему этим не овладею, я никуда не продвинусь. Всегда наступает момент, когда я оказываюсь открыта, so zu sagen, и другой человек наносит свой нокаутирующий удар.*° 26
Это восхитительно; здесь дышит её дух искрящейся искренности. В этом также отражён — в напряжённо прожитом варианте — элемент учения Гурджиева, который, должно быть, уже практиковался в Приере (Prieuré): встречать лицом к лицу обстоятельства, встречать других, встречать самого себя, насколько это возможно, не поддаваясь автоматическим суждениям, реакциям и тому подобному. Вскоре после ухода Кэтрин Гурджиев выступил перед общиной с беседой об «отделении себя от самого себя». Она уже работала над этим.
Нам пора проститься с Кэтрин, но ещё несколько штрихов не повредят. В письме к мужу в