Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси
Годы, проведённые Гурджиевым в поисках истины в отдалённых уголках мира, отличались весьма значительным масштабом, весьма значительной опасностью и привели к результатам, которые всё ещё раскрываются в поколениях последователей учения, приобщившихся к его истории слишком поздно, чтобы знать его лично. Нечто от этого масштаба иносказательно отражено в воспоминании, которым он поделился с «Верёвкой», — «о великих миграциях птиц... Сегодня вечером он описывал оазис... который был частично в песках, а частично „на материке“... где-то между Тибетом и Китаем. Птицы, летящие на юг — „из летнего дома“, — должны останавливаться и отдыхать в этом оазисе, потому что после него долгое время нет места для отдыха. Здесь можно увидеть всевозможных птиц — прекраснейшее место. Если выстрелить в воздух — „птицы сыплются вниз“» 16. У меня именно такое впечатление от его странствий: и без всяких выстрелов птицы сыплются вниз.
Глава 3. Первое изложение: Россия, 1912–1917
Гурджиевской литературы как таковой не существовало до публикации в 1949 году книги П. Д. Успенского «В поисках чудесного: Фрагменты неизвестного учения», за которой считаные месяцы спустя последовали «Рассказы Вельзевула своему внуку» самого Гурджиева. Обе книги годами читались в частном порядке. В конце жизни Гурджиев слушал главы из книги Успенского и приветствовал её — «Я слышу, как говорю сам», — тогда как Успенский отвергал «Рассказы» Гурджиева в машинописи, точно так же как противился самому этому человеку и держался от него на расстоянии с середины 1920-х годов. Их отношения были сложными; несколько авторов сделали всё возможное, чтобы прояснить их 1. Но наша тема здесь — «Фрагменты» Успенского, подлинно блестящее изложение учения Гурджиева в том виде, в каком оно впервые было предложено в России, в контексте сгущающегося смятения и последующего насилия русской жизни непосредственно перед Первой мировой войной и во время неё.
Учение Гурджиева представляет собой целостную систему идей, практик, целей, танцев, музыки, литературы и непрерывного исследования. Но это лишь список, а учение — не список. Попробуем ещё раз. Учение Гурджиева живёт только тогда, когда изо дня в день присутствуют свежий опыт, озарение и (при необходимости) высказывание. Оно постоянно утрачивается и — если повезёт — обретается вновь мужчинами и женщинами на протяжении нескольких поколений, которые проживали его настолько полно, насколько это оказалось для них возможным. Каким бы светом они ни обладали в собственной жизни и каким бы ни делились с другими, он во многом обязан учению и, в конечном счёте, самому Гурджиеву — независимо от того, учились ли они у него при жизни или нет. Как читатель, вы едва ли упустили из виду, что до сих пор я мало заботился об «изложении» учения, и, за исключением отдельных страниц, так будет и впредь. Я иду на риск — полагаю, вполне оправданный, — считая, что учение очевидно в каждом описанном разговоре, в каждом эпизоде на этих страницах и не нуждается в повторном изложении: по большей части история может оставаться историей, а вспышка озарения — вспышкой. Существует множество развёрнутых изложений учения Гурджиева, и среди них труд Успенского — самый благородный и глубоко интеллектуальный, хотя выбранный им термин «фрагменты» вполне точен: на его страницах представлено далеко не всё учение. Но того, что там есть, оказалось достаточно, чтобы зажечь жизни — и множество других книг. С другой точки зрения, оно послужило каменоломней, и каждый камень, добытый в ней и перенесённый в другое место, остаётся узнаваемым.
В российские годы Гурджиев — систематичный лектор. Как это неожиданно, ведь мы уже кое-что знаем о его темпераменте, о сосуществовании в нём Пифагора и Диогена — высокого знания, но также и разрушения устоев «ради Небес», как могли бы сказать раввины XIX века у Мартина Бубера. И всё же в небольших частных кружках, с которыми он встречался в Москве и Санкт-Петербурге, он держится почти по-профессорски, выступая истолкователем сложного и во многом неизвестного видения человеческого удела, наших неисследованных ресурсов и возможного пути, нашего места в космическом порядке. Сам Успенский, к моменту встречи с Гурджиевым зимой 1915 года уже опытный писатель и культурный журналист, обладал профессорским складом: ему было присуще строго аргументированное, чистое писательское мастерство, без единого лишнего слова. Поскольку «Фрагменты» представляют собой записанный позже отчёт Успенского об изложении учения Гурджиевым на протяжении нескольких лет, возникает вопрос: не перенеслась ли на страницах книги профессорская сдержанность Успенского на самого Гурджиева, у которого была иная, быть может более драматичная манера подачи материала? По-видимому, это не так. Успенский говорил о Гурджиеве, что ему «нравилась его манера говорить, осторожная и точная»; тщательность и точность изложения во «Фрагментах», должно быть, стали плодом труда двух внимательных и точных мыслителей: Гурджиева как учителя, Успенского как исследователя 2. Что привлекает и запоминается среди других черт этого первого изложения — это непринуждённость Гурджиева и его чувство времени. Его характерная напряжённость, конечно, налицо, но он испытывает явное наслаждение от гармонии и глубины идей, их взаимной слаженности, от света, который они проливают друг на друга, — и от восприимчивости своей немногочисленной аудитории накануне революции. Успенский сумел воспроизвести это гурджиевское чувство времени: он открывает тему, развивает её до определённого предела, а затем оставляет до тех пор, пока страницы спустя — порой на значительном удалении — эта тема не появится вновь. В более поздние годы Гурджиев считал, что из-за стола лучше вставать слегка голодным, а не пресыщенным: оставь последний кусок, советовал он, а особо настойчивому ученику рекомендовал оставлять и предпоследний. Версия первого изложения, созданная Успенским, несёт в себе нечто от этого свойства.
Книга в общем