Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси
Одна из скромных, домашних радостей людей, интересующихся Гурджиевым, — наталкиваться на подтверждения того, что он действительно знал тех, кого знал, и бывал там, где, по его словам, бывал. Подобные нежданные дары ветра редки и не то чтобы необходимы, но время от времени ветер всё же дует. Я не могу написать «к примеру», поскольку примеров так мало. Одной из самых примечательных фигур во «Встречах» является настоятель Борш, старший священник в кафедральном городе Карсе (ныне на востоке Турции), который взял юного Гурджиева под своё крыло, чтобы дать ему систематическое образование в соборной школе. Настоятель Борш был близким другом отца Гурджиева; на исходе дня они часто вели долгие беседы, причём так, чтобы мальчик их слышал, — и отнюдь не случайно. Если и существует прообраз бесед дедушки и внука в «Рассказах Вельзевула», то это именно они. Но существовал ли настоятель Борш на самом деле? Или некто с другим именем, сыгравший решающую роль раннего наставника? Не так давно свидетельство о смерти от 1899 года протоиерея собора Карской военной крепости Дамиана Ямбросиевича Борща было обнаружено в самом неожиданном архиве, созданном членами Церкви мормонов, проявлявшими интерес к генеалогии 5. Подобная находка вкалывает, так сказать, фиксирующую булавку в карту ранних лет и странствий Гурджиева. Теперь эту карту ветром не сдует.
Есть и ещё одна булавка, которую можно осторожно приколоть. По своему характеру это невероятно счастливая случайность. Несколько лет назад мы с женой навестили нашего дорогого друга — всю жизнь проработавшего библиотекарем в Катманду, а ныне буддийского монаха — в его родной деревне в горах, окружающих долину Катманду. Наш друг знал о нашем интересе к музыке и организовал панча баджа — традиционный ансамбль из пяти музыкантов, — чтобы те сыграли для нас на полянке прямо под его домом. Мы замечательно провели время. Это была живая танцевальная музыка, и вскоре несколько девочек-подростков выскочили перед ансамблем и начали танцевать. Если не считать нескольких деталей, их танец был тем самым, который мы с женой всего две недели назад разучивали на занятиях Движениями в Нью-Йорке. Придя в себя, мы рассудили, что Гурджиев, должно быть, путешествовал по Непалу, с поразительной точностью подметил этот танец, а годы спустя воссоздал его как часть танцевального репертуара в Приере (Prieuré). Из этого следовал и ещё один вывод: по суше мы находились всего в семидесяти милях от границы с Тибетом. Если Гурджиев забрался столь далеко — а это казалось нам неоспоримым, — то он наверняка упорно продвигался дальше, в Тибет, либо выходил из Тибета через Непал и Индию.
Нам следует рассмотреть тибетский опыт Гурджиева чуть подробнее — как показательный пример всех его странствий в годы поиска. Тибет был самым далёким и, вероятно, наименее доступным пунктом назначения на протяжении всех тех лет, хотя Гурджиев ясно давал понять, что путешествия по отдалённым племенным областям Центральной Азии были опасны и требовали тончайшей личной дипломатии и глубокого понимания местной культуры. О Гурджиеве в Тибете ходят легенды и слухи, которые невозможно проверить без новых архивных находок; встречается и откровенный вздор. Но в его книгах и записях бесед есть свидетельства непосредственного опыта и близкого знакомства с повседневным тибетским бытом.
В конце XIX и начале XX века Тибет обладал уникальным престижем. В геополитическом отношении он находился в центре внимания «Большой игры» — соперничества за влияние в Центральной Азии между царской Россией и Британским Раджем. Среди людей, интересовавшихся духовностью, он часто воспринимался как родина сакрального, посвятительного знания. Как для политических агентов, так и для духовных искателей он был практически недосягаем: высочайшие в мире горы, суровые природные условия на протяжении большей части года и оберегавшее свои рубежи правительство, преграждавшее путь, — и всё это даже без учёта языкового барьера. Добраться до Тибета и стать учеником духовно продвинутых лам было заветной мечтой. Лишь немногие могли утверждать, что совершили это; некоторые же из заявлявших об этом говорили неправду.
Елена Петровна Блаватская, поистине внушительная русская соосновательница Теософского общества в 1875 году, утверждала, что добралась до Тибета; авторитетные биографы считают это маловероятным. Соответствовало ли это действительности или нет, мадам Блаватская (1831–1891) в определённых отношениях задала направление для последующих «искателей истины» — искателей подлинного и преобразующего понимания, осмелимся сказать, всего сущего под солнцем. Гурджиев, судя по всему, относился к ней двояко. Однажды я прогуливался с Луизой Гёпферт Марч по Рочестерской гильдии народного искусства, которую она основала на ферме в районе Фингер-Лейкс штата Нью-Йорк по образцу Приере (Prieuré), с добавлением более приглушённого веяния раннего, ориентированного на ремёсла Баухауса. Мы говорили о мадам Блаватской. «Господин Гурджиев говорил, что она была почти права», — заметила миссис Марч. Как раз в этот момент мы проходили мимо овчарни Гильдии, полной овец и ягнят. «Любимое животное господина Гурджиева, — задумчиво произнесла она, — сама жертвенность». Быть почти правым — немалое достижение. С другой стороны, в какой-то момент в 1920-х годах Гурджиев сказал Ораджу, что, «когда ему был двадцать один год, он читал труды мадам Блаватской и отнёсся к её указаниям серьёзно. Он объездил каждое место, упомянутое ею в „Тайной доктрине“, но обнаружил, что девять из десяти её ссылок были ложными. Это стоило ему многих лет усилий и страданий» 6.
Что же тогда можно сказать о Гурджиеве в Тибете? До сих пор у нас есть