Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси

Пролог к главам 2–6: Десятилетия учителя

Несколько лет назад мне довелось взять интервью у некоторых сестёр и братьев в монастыре Бозе (Monastero di Bose), более чем живописно расположенном в предгорьях итальянских Альп, для статьи, посвящённой их совместной жизни, ценностям и отчасти тем личным историям, что привели их в монастырь 1. Одна из сестёр рассказала, как приехала в Бозе, будучи студенткой философского факультета университета в соседнем городе. Она вовсе не собиралась возвращаться, но вернулась — и неожиданно почувствовала, что это обращено к самой глубине её существа. Со временем, по её выражению, она «присоединилась к истории» этой общины — тому устремлению к христианскому уму и сердцу, коему насчитывалось уже две тысячи лет. Она обрела уверенность в том, что здесь оно всё так же ново и действенно. Её слова «присоединиться к истории» остались со мной. Я не могу представить лучшего способа описать то, что происходит при встрече с учением, его людьми и историей, если эта встреча в каком-то смысле предначертана. Из прежнего опыта человеку не известно ничего или почти ничего, и всё же искра преодолевает разрыв между его обособленной личной жизнью и этой историей, которая постепенно становится для него своей собственной — едва ли не историей его большой семьи благодаря инстинктивному процессу усыновления. Человек принимает на себя её возможности и риски, её благословения и тяготы и в грядущие годы может понести свою долю ответственности за её будущее. И ещё одно наблюдение: человек присоединяется в определённый момент, когда многое из уже происшедшего подобно фреске на стене: красочной, назидательной, застывшей. Но вокруг также находятся живые люди — они учат, делятся опытом, оступаются, начинают заново, предъявляют требования, предлагают дружбу, приглашают войти и найти своё место. Здесь есть свои кастрюли и сковородки, свои обычаи. Для более молодых участников всё значение могут иметь старшие мужчины и женщины — живая реальность. Но со временем они могут поднять глаза на фреску; то, что она передаёт, становится важным. Когда я был молод, человек, у которого я жадно учился, посмотрел на меня с любопытным сочувствием и сказал: «У вас ведь совсем нет чувства связи с Гурджиевым, не так ли?» И это было правдой: я его не чувствовал. У меня не было причин смотреть поверх моего собеседника и его поколения.

Главы со второй по шестую, рассматривающие Гурджиева и его учение десятилетие за десятилетием, не предлагают исчерпывающей биографии. Следующая значимая биография, возможно, будет написана учёными-исследователями, способными свободно работать с источниками в России, Армении, Грузии, Турции и, быть может, даже в Тибете; я надеюсь на это. Что касается трёх самых ранних периодов — десятилетий странствий и поиска, за которыми последовали годы учительства в России и медленной миграции на Запад, — я ставлю лишь несколько ключевых вопросов и отвечаю на них. Что касается лет в Приере (Prieuré), о которых уже много, хорошо и обстоятельно написано, здесь остаются темы для нового исследования: беседы Гурджиева, задававшие тон и корректировавшие курс; жизнь непосредственной практики учения, музыки и танца; живая ткань происшествий; идея школы, которая пережила Приере и остаётся адаптируемой моделью. В ретроспективе Приере — это парадигматическое место и время, лишь временами бывшее Эдемом, но всё же остававшееся садом, в котором коренится развитие учения Гурджиева на Западе.

Думаю, Гурджиев 1930-х годов так и не был понят до конца. Это был период утрат, не суливший ничего лучшего впереди, но дело было не только в этом. Приере (Prieuré) остался в прошлом, связь с большинством некогда близких соратников Гурджиева оборвалась, в Париже у него было мало учеников, хотя и поразительно одарённых, поездки в Америку выбивали из равновесия, а сам он часто мог казаться — да и быть — раздражительным. С другой стороны, он делил повседневную жизнь с этими немногими одарёнными учениками, а те, в свою очередь, изо дня в день записывали свой опыт общения с ним. Осознавал ли он негласное начинание многочисленных Босуэллов, сновавших между встречами и трапезами, чтобы зафиксировать то, что порой кажется каждым его словом и жестом? Небольшой кружок женщин, который Гурджиев называл «Верёвкой», будто они совершали восхождение на гору, будучи связаны друг с другом, был настолько созвучен ему, что рядом с ним они говорили на его языке — его русско-английском — и с неизменной верностью фиксировали этот язык. Те годы были их кайросом, их временем невозвратного прозрения и красоты, и они это знали. Созданные ими записи были инстинктивной борьбой с течением времени. Однажды Гурджиев назвал замечательную Солиту Солано «антикваром для будущего» — торговцем антиквариатом для будущего; возможно, это было знаком того, что он всё-таки знал, что они затеяли 2. Итогом их усилий стала живая летопись учителя, порой пребывавшего в душевных муках, но неизменно отдававшего себя сполна. Судя по тому, что нам известно о тех годах, какими бы тяжелыми они ни были, многое в учении Гурджиева способно возродиться как нечто почти беспощадно воплощённое: то, чем должно жить без компромиссов.