Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси
Гурджиев мог быть незабываемо суров со своими учениками или незабываемо мягок — в согласии с глубоко продуманным пониманием своих обязанностей учителя. Он мог выражать этот взгляд сложным языком, как мы вскоре увидим, но также и языком повседневной жизни. Пример последнего сохранила его ученица Маргарет Андерсон — редактор-новатор, которая вместе со своей столь же отважной коллегой Джейн Хип впервые опубликовала — и предстала в Соединённых Штатах перед судом за эту публикацию — отрывки из «Улисса» Джеймса Джойса, считавшегося в то время непристойным. «Однажды вечером, — вспоминала Андерсон, — когда мы ужинали с Гурджиевым в Париже, кто-то сказал: „Такой приятный человек, господин Гурджиев, приходил сегодня к обеду“. — „Да, — ответил Гурджиев, — приятный человек — потому что здесь за столом он спал. Все приятные, когда спят. Но наступите ему на мозоль, и тогда увидите, что он за человек“». 25 Приятный человек, скорее всего, был гостем за его столом — Гурджиев был гостеприимно учтив с гостями, хотя и не был чужд безобидных розыгрышей претенциозных визитёров ради небольших наглядных уроков для своих учеников, причём сами жертвы этих шуток обычно ничего не замечали. С другой стороны, по отношению к своим ученикам, к их слабостям и иллюзиям, он мог быть беспощаден. Энни Лу Стейвли, американская ученица Джейн Хип, попавшая к столу Гурджиева и на его занятия Движениями в конце 1940-х годов, показывает это с предельной ясностью.
«„К тому, чем вы могли бы быть, — не раз говорил он, — я испытываю лишь благожелательность. Но такими, какие вы есть, я вас ненавижу — вплоть до вашей бабушки!“ Он беспощадно показывал нам это „какие мы есть“. Он держал перед нами зеркало, и человек оказывался беспомощно выставлен напоказ во всей шаткой смеси понятий, предрассудков, фрагментов обусловленности родителями и учителями... а также лицемерия, претензий, легковесных мыслей, и так далее и далее. Если он говорил тому или другому, как порой случалось: „У вас очень хороший фасад!“, это определённо вовсе не было обнадёживающим». 26 Его проклятие «вплоть до вашей бабушки» не случайно, хотя и может показаться таковым. В годы Приере он не раз говорил, что качество человеческих существ ухудшается от поколения к поколению — если «дедушка забывает, бабушка забывает», — подразумевая, что существуют ключевые элементы культуры, самой человечности, которые непременно нужно помнить и передавать дальше. Порой он добавлял, что благодаря собственным усилиям на пути к самопониманию положить конец любым прискорбным последствиям, к которым могло привести их забывание, — это честь и служение своим предкам.
Гурджиев давно решил, что ему необходимо быть неудобным, порой суровым, даже неоправданно трудным или задевающим, когда он считал, что такой подход принесёт наибольшую пользу его ученикам. С другой стороны, он отдавал всего себя, чтобы помочь людям, когда того требовали человек и момент. Он редко раскрывал мотивы тех или иных своих поступков; окружающим оставалось лишь оценивать происходящее и решать, касается ли это кого-то другого или их самих. Но в первой опубликованной им книге — единственной, вышедшей при его жизни, — он ясно изложил мотивы своего поведения. «Вестник грядущего добра» был написан и спешно опубликован в 1932–1933 годах. Это было время, когда Институт гармонического развития человека находился на грани закрытия — и в конечном счёте закрылся — из-за нехватки средств: мировая депрессия истощила собственные ресурсы Гурджиева и щедрость его учеников. Гениальный редактор Гурджиева, А. Р. Орейдж, не имел отношения к английскому переводу, который оказался неуклюжим, и эта книга — почти наверняка призванная спасти Приере (Prieuré) как обитель учения — спустя несколько месяцев, должно быть, показалась Гурджиеву не просто неэффективной, но и вредной. Он изъял из обращения все экземпляры, какие только смог, и в последующие годы оригинальные экземпляры стали редкостью. И всё же в этой книге немало ценного; читать её тяжело, однако необходимо, если мы хотим лучше понять возрождение Гурджиевым кинической позиции и его стиля учительства.
Он писал там, что в пору, когда начинал учить в России, он дал обет вести в течение двадцати одного года то, что называл «противоестественной жизнью», — противоестественной в том смысле, что впредь он будет действовать по отношению к окружающим на основе нескольких непреложных прозрений о человеческой природе, которые не входили в число его ранних убеждений и нравственных принципов; они заявили о себе позже. Два из этих прозрений имеют прямое отношение к нашей теме. Первое заключалось в том, чтобы насколько возможно не позволять людям поддаваться идолопоклонству, чрезмерному восхищению. Он был полон решимости «противодействовать... проявлению в людях, с которыми я вступал в контакт, того неотъемлемого свойства, которое, будучи внедрено в психику людей и служа препятствием к осуществлению моих целей, вызывает в них при столкновении с другими, более или менее выдающимися людьми, действие чувства порабощения, парализуя... их способность проявлять личную инициативу, в которой я тогда особенно нуждался» 27. Если со временем он хотел обрести способных учеников и полезных соратников, им нужно было прийти к тому отношению, о котором говорил Анри Траколь в своём ответе Люку Дитриху: быть открытыми Гурджиеву, но психологически свободными и владеющими собой.
С этой целью Гурджиев порой создавал собственный театр абсурда, по-диогеновски выверенный до последней мучительной подробности. Луиза Марч, хорошо известная в гурджиевском сообществе, в особенности в Соединённых Штатах, и первая переводчица его сочинений на немецкий язык, присоединилась к Гурджиеву в Приере в 1929 году. В своих воспоминаниях она приводит несколько историй о намеренных выходках, свидетельницей которых стала, находясь рядом с Гурджиевым в Нью-Йорке во время одного из его визитов в 1930-х годах: «Когда „Бремен“ причалил в Нью-Йорке, Гурджиев сошёл с корабля с бутылкой арманьяка, наполовину видневшейся из кармана его пальто. Это было во время сухого закона. Я сказала ему: