Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси
В присутствии Кэтрин Хьюм, ставшей впоследствии автором бестселлера «История монахини», Гурджиев как-то в 1930-х годах беседовал с молодым человеком, Дональдом Уиткомом. Позже Хьюм записала в своём дневнике, что Гурджиев повернулся к Уиткому «с серьёзным, мягким выражением лица». Приведённая далее речь — это русско-английский язык Гурджиева, подобный его русско-французскому: действенный, выразительный, не стеснённый грамматикой, совершенно самобытный. Примечательно, что в этом выражении уважения к киническому подходу Гурджиев начинает с определения того, что он называет «объективным бонтоном», — предупредительности к другим, основанной на заботливом внимании, — темы традиционно не кинической, но гурджиевской, слишком мало признанной.
Правда, Дональд, один недостаток у тебя есть. Хотя ты известен как добрый человек, хорошая натура, и хотя все надеются, что ты не хочешь обидеть, ты делаешь это бессознательно иногда. Это портит всю жизнь тебе. У тебя нет предупредительности к состоянию окружения. Нужно всегда знать, что вокруг тебя — состояние человека вокруг тебя. Корове ты можешь merde на морду, и он не обидится. Он лижет, он улыбается, он трясёт головой; не понимает, не обижается. Но человек вокруг тебя уже выше — он имеет состояния. Ты должен знать, каково состояние каждого человека вокруг тебя в комнате. Человек, конечно, большую часть времени спит, но это делает ещё более важным, чтобы ты был чутким... потому что когда он просыпается, пусть даже только на один миг, он уже в состоянии — в этот один миг он тонкий, чувствительный... возможно, это единственный миг в его жизни, когда он может быть просветлён. Поэтому ты должен сознательно стараться понять, быть чутким к нему. Я знаю, каково состояние каждого человека вокруг меня, потому что я образованный человек, я имею знание. Ты должен всегда стараться иметь предупредительность к состоянию окружения. Это если ты хочешь быть объективный бонтон. Никогда ты не можешь обидеть ни одну вещь на земле. Даже если ты обидишь одного червяка — однажды... однажды... он тебе отплатит...
«Ты замечаешь... никогда никто не обижается ни на что, что я говорю? Даже ты знаешь, какие слова я использую. Но никогда ты не видишь, чтобы человек сердился на меня, когда я говорю. Знаешь почему? Потому что я киник. (Обсуждение: киник, скептик, иконоборец и т. д.) Извини — не скептик. Скептик значит: ты веришь, я не верю; ты надеешься, я не надеюсь... Киник — вот это слово. Киник значит человек, который не боится говорить правду, в точности как есть, и всё же никогда он не обижает людей, когда говорит, потому что он настолько прав, он говорит настолько точно. Никогда они не могут обидеться, потому что правда, которую он говорит». 23
Диоген, о котором мы опять же знаем главным образом по позднеантичным источникам, был мастером острого философского театра. Современник Платона, учившийся у виднейшего из учеников Сократа, он обладал совершенно поразительным и совершенно едким чувством юмора. Он имел обыкновение учить — или по меньшей мере обращаться со своими язвительными комментариями ко всякому, кто был готов внимать ему, — посредством спонтанных импровизаций, в которых слова составляли лишь часть послания. Сегодня мы могли бы назвать его художником перформанса. Однажды кто-то застал его просящим милостыню у статуи. «Что ты делаешь?» — последовал естественный вопрос. «Я упражняюсь, — ответил он, — чтобы не огорчаться, когда люди отказывают мне». Он был бесстрашен, забавен, горек и предельно серьезен. У общества не было более проницательного критика: любая претенциозность была для него очевидна и при случае высмеивалась с уникальным сочетанием нравственной ясности, колючего юмора и беспощадности. Это говорит о том, кем он был: моралистом, движимым чем-то очень похожим на священную печаль и ироническое ехидство. Он духовно и буквально держался на расстоянии от общества, поселившись в большом глиняном кувшине, неряшливо кутаясь лишь в один плащ, позволяя бороде расти как ей вздумается и не имея ничего, кроме дорожного посоха и сумы для остатков пищи или случайно подобранных занятных вещей. Знакомая фигура в любом городе, где бы он ни решил поселиться, он ценился вопреки себе самому: когда какие-то озорные дети в Афинах разбили его кувшин, отцы города тотчас распорядились заменить его. «Решил поселиться»? Не совсем. Однажды он оказался пленником на невольничьем рынке на Крите, приметил достойного человека и во всеуслышание объявил: «Продайте меня этому человеку — ему нужен хозяин». Им Диоген и стал, пока не получил свободу: хозяин дома доверил ему воспитание своих детей. На этот раз Диоген оставил театр и дал им трезвое, скромное образование; над детьми, имеющими доброе рвение, не следовало насмехаться — с ними нужно было работать. «Добрый дух (agathos daimon) вошел в мой дом», — таков был отзыв отца. Трогательно читать об этой перемене в настроении и методе в лучшей из его биографий — труде третьего века нашей эры, который Гурджиев, должно быть, читал в юности.~* 24
Некоторые эпизоды мудрого театра абсурда Диогена знакомы многим читателям — например, как он расхаживал по улице средь бела дня с фонарем, приговаривая: «Ищу человека». Или как он нежился на солнце, когда подошел Александр Великий со своей свитой и навис над знаменитым философом-эксцентриком: «Что я могу сделать для тебя?» — спросил Александр. Ответ