Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси

«Никогда не забывать, чего от него ищешь.

Никогда не упускать из виду, что он — учитель, но также и то, что он —

человек. И держать в строгой узде любую субъективную реакцию по отношению к нему.

Всегда быть настороже. Не позволять поймать себя в ловушки, которые он

расставляет.

Уметь быть открытым ему, не теряя себя.

Уметь добиться от него „Слова“». 19

Словно миниатюрный гобелен, слова Траколя дают первое представление о динамике — надежде, дисциплине, опасности, ясности ума, — царившей в квартире и за столом Гурджиева в последнее десятилетие его жизни, в 1939–1949 годах. Помнить о своей цели, стремясь к его учению и обществу, — это ведь кажется вполне понятным, не правда ли? Но в обществе Гурджиева день ото дня было столько красок, перемен и неожиданностей, что легко можно было поверить, будто весь этот опыт и сводится к краскам, переменам и неожиданностям. То были условия и атмосфера — «искусные средства», если воспользоваться метким выражением из буддийского лексикона, — но отнюдь не сама суть. И далее Траколь настаивает на мысли, с которой легко согласиться: учитель был также и человеком. Если одно бедро, так сказать, было золотым, то другое — из плоти, как у нас самих. Ученикам Гурджиева требовалось удерживать в сознании обе эти перспективы, но то, что следует из этого в логике Траколя, гораздо труднее: отбросить любые субъективные реакции на него. Гурджиев провоцировал намеренно и часто; это было как принципом его подхода к тем, кто работал с ним, так и повседневной практикой. Вскоре мы увидим, что сам Гурджиев думал об этом и почему это имело для него столь принципиальное значение. Предписание Траколя для большинства людей было невозможно исполнить безупречно, но суть заключалась в том, чтобы пережить собственные реакции, когда они возникали, как бы занять наблюдательный пункт внутри них и увидеть, что они собой представляют. Именно на этом пути лежало самопознание.

Он расставлял ловушки? Это было неотъемлемой частью его метода, способом явить учеников им самим в новом, предельно честном свете, который они сами могли бы признать. Всё или почти всё могло быть прощено позже, но не раньше, чем нити будут туго натянуты. Случай, о котором вспоминает Франсуа Грюнвальд, даёт чистый тому пример из конца 1940-х годов.

«Приходить к нему в квартиру означало согласиться подвергаться постоянному испытанию; согласиться с тем, что откроются некие твои склонности, дотоле незамеченные. Однажды вечером, когда в столовой собралось так много народу, что я унёс свою тарелку в соседнюю комнату, он велел позвать меня, чтобы объявить: в комнате, где я ужинал, кто-то кашлянул, и я должен провести расследование, кто именно это был. Хитрый актёр, он строго посмотрел на меня. Я стоял там, вне себя, заливаясь краской, смущённый, не в своей тарелке. Через несколько мгновений мадам де Зальцман из сострадания выручила меня: „Скажи ему, что это был ты; это не имеет значения, да и в любом случае никто не кашлял“. И Гурджиев добавил: „Глупая штука, вечно хочешь защищаться. Теперь ты увидел?“ И действительно, впоследствии я часто замечал за собой эту черту, о которой прежде не имел ни малейшего понятия». 20

Это была умело расставленная ловушка, не причинявшая вреда; напротив. Жанна де Зальцман была ближайшей ученицей Гурджиева, пожалуй, единственным человеком, о ком он мог сказать — как однажды и сказал, — что она никогда его не подводила. На последующих страницах мы увидим, что в качестве его преемницы она вдохновляла и формировала учение Гурджиева на протяжении почти сорока лет после его смерти. Её мысль тех десятилетий запечатлена в «Реальности бытия: Четвёртом пути Гурджиева». 21

«Умей быть открытым ему, не теряя себя». Пожалуй, это было труднее, чем кажется на словах. Любому читателю, встречавшему подлинно выдающегося человека — мужчину или женщину, — постигшего те области опыта или знания, которые особенно важны для него самого, может быть знакомо некое истощение собственного «я»: чего стою я — немногого — перед лицом столь многого достигшей личности? Гурджиев остро осознавал эту ловушку и ни в малейшей степени не желал улавливать в неё своих учеников; как мы вскоре увидим, он специально размышлял об этом, и некоторые из его провокаций и вызывающего поведения были призваны при необходимости освобождать его окружение от порабощающего восхищения. И всё же эта особая ловушка неизбежно даёт о себе знать в отношениях между серьёзным учеником и

учителем, и мерилом

зрелой

находчивости ученика становится способность, как только эта ловушка распознана, освободиться от неё, не потеряв ни крупицы уважения к учителю.

В этом миниатюрном гобелене есть ещё один, последний момент, который нам следует осмыслить, прежде чем обратиться к обновлённой Гурджиевым кинической критике — вернее, атаке — на иллюзорное, незаслуженное самодовольство: «Умей исторгнуть из него Слово». В этом была суть, всегда именно в этом — сколь бы сложным ни было, несомненно, работать с учителем в столь широком диапазоне, от абсолютной чистоты до ловушек. И «Слово» в те годы было не просто словом: это было состояние бытия, исходившее от Гурджиева и учившее человеческим возможностям больше, чем слова. Слова могли облечь это состояние и прояснить его, но не более того.

Ловушки, вызовы, провокации, бурные волны вокруг покоя — теперь мы, несомненно, готовы рассмотреть верность Гурджиева ещё одному древнегреческому учителю, которого Платон без особой любви назвал «сошедшим с ума Сократом», — Диогену Синопскому, первейшему из киников. Диоген не пришёл бы мне на ум в качестве предшественника, если бы сам Гурджиев не упомянул об этом: явления могут походить друг на друга, не будучи связаны подлинным родством. Общепринятое объяснение гурджиевских провокаций, вероятно, восходит к Дж. Г. Беннетту, который хорошо знал Ближний Восток и турецкий язык и много писал о Гурджиеве и его учении. Беннетт связал это с суфийским «путём порицания», или