Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси
Немало обыгрывается и само слово «киник», означающее «подобный собаке». Кто-то спросил Диогена, почему его называют псом. В ответ: «Я лащусь к тем, кто мне что-то дает, лаю на тех, кто отказывает, и впиваюсь зубами в негодяев». В отношении телесных потребностей он был бесстыден — и здесь тоже был философский театр. Например, есть на людях противоречило обычаям, но его это нисколько не смущало: подрывая и обычай, и торжество формальной логики, он однажды рассудил: «Если завтракать не нелепо, то и завтракать на площади не нелепо; но завтракать не нелепо, следовательно, не нелепо завтракать и на площади».
Вокруг Диогена, должно быть, всегда стояли люди, качавшие головами: что он выкинет или скажет в следующий миг? И все же его любили; он был и остается неизгладимым образцом разумного инакомыслия, бесстрашной критики, беспощадной вовлеченности — яркого, но в высшей степени серьезного театра идей и ценностей. И последняя история — идеальное связующее звено между Диогеном Синопским с Черного моря и Гурджиевым с Кавказа. Диоген входил в театр, когда все остальные выходили, и кто-то спросил его, почему. «В этом, — ответил он, — я упражняюсь всю жизнь».
Таков и Гурджиев. Он походил на Диогена, хотя и не только на него; наряду с примером Пифагора киническое наследие дает в многовековой культуре вторую основу для того, чтобы взглянуть на него по-новому. Главная книга Гурджиева, «Рассказы Вельзевула своему внуку», написанная в период с лета 1924 по начало 1930-х годов и перерабатывавшаяся вплоть до публикации в 1950 году, носит выразительный подзаголовок: «Объективно-беспристрастная критика жизни человека». Напоминая о киническом замысле, это обещание читателю звучит безлично и непреклонно. На первых страницах формулировка цели развивает это обещание так, что, подобно Диогену, режет по живому: «Беспощадно, без каких бы то ни было компромиссов разрушить в мышлении и чувствах читателя верования и взгляды, веками укоренившиеся в нем обо всем существующем в мире».
Противостояние непререкаемым или удобным иллюзиям было лишь началом того нового видения, которым Гурджиев желал поделиться; впереди предстояло куда большее. Однако читатели «Рассказов Вельзевула» порой недооценивают, до какой степени эта книга не только во многих местах замысловато символична, не только эзотерична в пифагорейском смысле — когда внимательное чтение способно раскрыть закодированные озарения. Она также представляет собой, как и заявлено, критику современного состояния человека; она рассказывает об Америке, Франции и России, если выбрать три темы из бесчисленного множества других, и об американцах, французах и русских. Она говорит о нашем невероятно многообещающем даре как человеческих существ, созданных по образу Божьему — о чем Гурджиев преданно свидетельствует не раз, — и о нашей столь же невероятной безответственности по отношению к этому дару. Это не эзотерическое послание; это прямое утверждение, выдерживаемое на протяжении всех «Рассказов Вельзевула».
Я не думаю, что имеет смысл слишком тесно привязывать Гурджиева к какой-либо предшествующей модели, будь то Диоген, Пифагор или кто-то другой. Некоторые авторы, тепло к нему расположенные, связывали его с той или иной традицией или линией преемственности, как если бы он принадлежал именно к ней, лишь слегка замаскировавшись ради свободы передвижения в более секулярном, ориентированном на науку западном мире. Я считаю предпочтительным свести к минимуму домыслы на этот счет и поверить Гурджиеву на слово. Он с предельной ясностью дал понять, что считает необходимым начать заново, переосмыслить всё, взращивать ценности, укорененные в мудрой традиции, но «обновленные» — это было ключевое слово и ключевая мысль в его лексиконе. Когда он впервые начал учить в Москве и Санкт-Петербурге в 1912 году и когда революционный крах российского общества вынудил его эмигрировать на запад, в конечном счете во Францию, он, полагаю, мог бы на законных основаниях объявить себя представителем любой из трех традиций — православного христианства, суфизма и тибетского буддизма, — если бы стремился получить подобающее посвящение или авторитетное одобрение. Он глубоко учился у всех трех за годы странствий в поисках решающего знания. Но он выбрал иной путь: он пришел на Запад как независимый учитель — в определенном смысле как никто, как один из нас. Во «Встречах с замечательными людьми» он сообщает о своем происхождении ровно столько и не более того. Если ему и суждено было проложить себе путь на Западе, то не благодаря какому-либо внешнему престижу или авторитету, но силой своих идей и убедительной неповторимостью своей личности. Одна моя пожилая знакомая, учившаяся у Гурджиева в 1940-х годах, рассказывала мне, что однажды, когда она находилась у него в квартире, он открыл специальный шкафчик, чтобы что-то достать, и она была уверена: если бы ей удалось заглянуть ему через плечо, она увидела бы изображение или фотографию его коренного гуру — выражаясь высоким тибетским понятием, — учителя, которому он был обязан больше всего. Но она так и не сказала мне, что увидела, а возможно, ей попросту не удалось изловчиться, чтобы хоть что-то разглядеть.
После всего сказанного в напоминание о его твёрдой независимости остаётся заметить ещё кое-что относительно связи с кинической традицией. Воспоминания о Гурджиеве почти неизменно останавливаются на двух, казалось бы, противоположных чертах: с одной стороны, на его сияющем присутствии, ощущавшемся другими как явственная энергия, но вместе с тем и покой, а с другой стороны — на напряжённом театре, который он часто создавал словом, выражением лица, жестом, импровизированной мизансценой, вызывая все возможные эмоции и отклики: от общего смеха и восторга до страха и трепета, бунта, тревоги, истолковательской бдительности перед лицом загадочной неизвестности. По природе своей он, казалось, был чрезвычайно искусным актёром — и был бесстрашен. Следует сразу же добавить, что учение Гурджиева может передаваться в самых разных стилях и тонах, и никакого драматического