Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси

Эти зарисовки напоминают ещё одну, о которой вспоминал Ч. С. Нотт, английский ученик, в последующие годы написавший два ценных свидетельства о жизни и учении в Приере и о последующих десятилетиях. Связь Нотта с Гурджиевым началась в Нью-Йорке в 1924 году, когда Гурджиев привёз туда Движения и с помощью Орейджа начал на небольших собраниях излагать основные положения учения.

Встреча была назначена на девять, но было уже почти десять, когда мы увидели Гурджиева. Он вошёл из другой комнаты в сером костюме и старых ковровых тапочках, держа большую печёную картофелину. Все застыли в ледяном молчании. Он сел на край невысокого помоста лицом к нам и принялся есть. Казалось, он играл роль — роль благожелательного господина средних лет на вечеринке. Он пошутил, и довольно напряжённая атмосфера рассеялась взрывом смеха. После нескольких реплик выражение его лица изменилось, и он сказал: «Может быть, у кого-то есть вопрос?» 29.

Это была игра — конечно, это была игра, — но игра особого рода: безобидно шокирующая, намеренно ставящая под удар его репутацию почтенного мудреца. Внезапные перемены настроения и сути — «Может быть, у кого-то есть вопрос?» — были вполне в репертуаре Гурджиева; восприимчивые души они учили определённой эмоциональной гибкости. В Движениях также есть подобные перемены: от предельной энергии к созерцательной погружённости в себя — и обратно. Уверен, это подготовка к жизни, хотя на занятиях Движениями нет ни времени, ни нужды в такого рода размышлениях.

Порой кажется, что Гурджиев играет словно ребёнок, — играет, чтобы стряхнуть важность и развлечь своих учеников просто ради чистой радости. Если в этом человеке и присутствовала несомненная священная печаль, в нём была и радость. Кэтрин Хьюм рассказывает историю о Нью-Йорке 1949 года, когда Гурджиев уже собирался возвращаться в Париж: «Г. показывает нам всем подарки по 5 и 10 центов, которые он накупил, чтобы дарить. Одним предметом он особенно гордится. Он купил их десятки. „Вещица малая, — говорит он, — но для них в Париже это ново и удивительно!“ Он показывает, как с поклоном преподнесёт этот редкий подарок из Америки, как они примут его, застыв в благоговении. Он протягивает подарок Лейтону. Это десятицентовый складной нож для срезания мозолей». 30

Существовало и второе глубокое прозрение, определявшее ту «неестественную жизнь», которую Гурджиев избрал для себя в начале своего учительства. Исследование человеческой природы привело его к убеждению, что тщеславие и то, что он назвал в «Вестнике» «самомнением» — позже переформулированное как «эгоистическое себялюбие», — были преобладающими психическими факторами у большинства людей. Он сформулировал это следующим образом, тем обстоятельным языком, к которому он прибегал в некоторых своих сочинениях:

Основная причина почти всех недоразумений, возникающих как во внутреннем мире человека, так и в процессе совместной жизни людей, заключается главным образом в этом психическом факторе, который формируется в бытии человека в период подготовительного возраста исключительно вследствие неправильного воспитания и каждое раздражение которого в период ответственного возраста порождает в нём импульсы «Тщеславия» и «Самомнения».

Я категорически утверждаю, что счастье и самосознание, которые должны быть присущи настоящему человеку, равно как и мирное совместное существование людей... зависят в большинстве случаев... от отсутствия в нас чувства «Тщеславия». 31

Это было прозрение, имевшее последствия. «Я никогда не считался, — писал он далее, — и ни при каких обстоятельствах не поощрял во встречавшихся мне людях импульс[ы]… „Тщеславия“ и „Самомнения“, но, напротив, считал себя обязанным занимать критическую позицию по отношению к ним и рисковал всем благополучием» 32. С одной стороны, Гурджиев дал обет «внутренне „культивировать“ и проявлять по отношению ко всякому, кого я встречал, чувства любви, жалости, благожелательности и т. д. …и почти всегда сохранял, — продолжал он, — по отношению ко всем без различия встречавшимся мне людям вышеупомянутый благожелательный импульс; помогая им, например, полезным советом, деньгами и вещами, необходимыми для жизни, такими как пища, рекомендательные письма и т. д.» 33. С другой стороны, он дал обет быть беспощадным к тщеславию и эгоистическому себялюбию, включая собственное, включая все последствия иллюзии, жестокости, искусственности и так далее, почти без конца, вытекающие из этих черт характера. «Я ещё более усилил по отношению ко всем людям, вступавшим со мной в контакт, свою внутреннюю благожелательность, но сопровождал её… памятованием и намеренным проявлением в беседах, под маской серьёзного раздражения, того приёма, который я практиковал с начала моего вышеупомянутого двадцатиоднолетнего периода искусственной жизни и который я резюмировал фразой: „Беспощадно ссориться со всеми проявлениями, продиктованными в людях присутствующим в их бытии зловредным фактором тщеславия“» 34.

С какой целью? Ответ Гурджиева на этот вопрос, наконец, выражен почти безыскусным языком повседневной жизни: «проявление в человеческом общении „обнажённых“ взаимоотношений, основанных на любви, жалости, доверии, сочувствии и т. д., свободных от всякого рода зловредных условностей, внешне установленных в нашей жизни»*° 35.

Спустя несколько месяцев после смерти Гурджиева Жанне де Зальцман довелось в Лондоне, в кругу его учеников, поразмышлять над теми самыми темами, которые мы здесь исследовали.

«Я хотела бы сказать несколько слов о том, как учил господин Гурджиев. Большинство недоразумений и разногласий по поводу методов и поведения Гурджиева проистекает из того, что он работал одновременно над двумя нашими природами.

С одной стороны, Гурджиев работал над нашей сущностью. Он прислушивался к нашей внутренней потребности с неутомимым терпением и добротой, и это причиняло боль, потому что мы всегда чувствовали себя недостойными. Он вникал в наши трудности. Он оказывал практическую помощь, чтобы сделать следующий шаг. С невероятной точностью он указывал конкретное внутреннее действие, которое каждый должен был совершить в данный момент, чтобы ещё больше освободиться от