Гурджиев: переосмысление - Роджер Липси
Что касается 1940-х годов, то им мы уделим самое пристальное внимание. Главные темы здесь — сплочение французской группы, способной вдохновлять других на протяжении грядущих десятилетий; послевоенный приезд учеников из Великобритании и Америки; а для самого Гурджиева, уже в преклонном возрасте, — ощутимое чувство свершения и покоя после множества суровых испытаний. Следуя классическому образцу некоторых пожилых художников, одарённых неиссякаемой энергией, он создал серию из тридцати девяти новых Движений для наиболее близких к нему в эти годы французских учеников — отражение в танце всего, что было ему дорого, всех ценностей и состояний бытия, которые он желал передать.
Существует ли здесь мнемоническое правило? Никакая упрощённая формула не способна вместить столь богатый опыт. Но если бы такое мнемоническое правило существовало, оно звучало бы примерно так: Россия — теория; Приере — практика; 1930-е — утрата; 1940-е — свершение.
Глава 2. «Тибетский чай — весьма мудрое творение»
Излюбленное средство передвижения Гурджиева было сугубо органическим. «Когда-то в России я жил как цыган, — вспоминал он. — У меня были лошадь, осёл, палатка, друзья. За день делаю 20 или 30 километров, потом два дня отдыхаю. Только такое путешествие настоящее. Тогда знаешь, как оно есть, — знаешь, два там или три камня на каждом месте. Пройди так от Парижа до Туркестана — и получишь полное образование». Заговорив на эту тему, он не упустил случая похвалить козлов и ослов: «Однажды я проехал 300 километров на козле — особенный козёл, специальная выучка; через Памир в Кашмир. Осёл тоже хорош для трудных мест. У осла особая психика. Если не хочет идти — скорее умрёт. Можешь бить, можешь убить — если не хочет, делать не будет. Но если понимаешь его психику и дружишь с ним, тогда он снимет с тебя всю тяжесть и будет идти, пока не умрёт. О, много друзей у меня среди ослов!» 1
Это предпочтение отчасти — пожалуй, не вполне — объясняет, почему в поздние годы ученики единодушно считали его пугающе опасным за рулём. Переход от лошадей, козлов и ослов к «ситроенам» так до конца и не завершился. Приспосабливаясь в последующие годы к условиям европейской жизни, Гурджиев сохранял верность своим принципам — как ясно показывает рассказ одного из его учеников, Джорджа Эди, впоследствии основавшего группу в Австралии: «Однажды, когда мне нужно было поехать в Германию, — вспоминал Эди, — я сказал господину Гурджиеву, что планирую лететь самолётом... Он спросил: „Зачем лететь? Зачем лететь?“ Я уже собирался ответить, что так быстрее и не придётся ехать ночью, но... он зашёл совсем с другой стороны. Он сказал: „Поезжай поездом. Садишься на своё место, вокруг природа, смотришь в окно — и работаешь!“» 2
Для учеников Гурджиева и для читателей, благожелательно расположенных к его сочинениям, не существует
неотвязного вопроса о масштабах длившихся десятилетиями странствий Гурджиева с его спутниками, «Искателями истины», по Ближнему Востоку, Центральной Азии и Северной Африке. «Встречи с замечательными людьми» отражают опыт, охватывающий обширную географию, а «Рассказы Вельзевула» и другие тексты косвенно расширяют эту географию. Священные танцы, или Движения, представленные публике в 1923–1924 годах, предлагают параллельную географию: танцы приписываются конкретным монастырям, храмам и братствам преимущественно в Центральной Азии, но также и во множестве миров православного христианства. Нанести эти танцы на карту, насколько это возможно, означало бы почти составить карту самого этого человека или, по меньшей мере, его маршрута по ныне утраченному ландшафту религиозных практик и историй.
Но «Встречи» — не путеводитель «Мишлен» по затерянным мирам. Не так давно мне написал один молодой человек с вопросом, как посетить монастыри, в которых побывал Гурджиев. Такого маршрута нет. Во «Встречах» и других сочинениях факт и символ переплетаются; само путешествие в поисках служит главным символом этой книги, а внутри каждого из нас таятся неизведанные ландшафты. Гурджиев порой облекал тонкие смыслы в форму небылиц или проводил нить скрытого учения сквозь внешне безыскусную историю, ничуть не заботясь о том, чтобы указать, где заканчивается факт и начинается символ. Весьма вероятно и то, что он скрыл подлинные личности некоторых или всех своих спутников, и неоспоримо, что он воздержался от раскрытия очень многого из того, что смутно ощущается за явленным. С переменным успехом авторы пытались проследить его путь сквозь годы поисков, но он не желал, чтобы его выслеживали, — как я полагаю, потому, что был твёрдо намерен начать заново и позволить всему, что он мог предложить в качестве учителя, устоять или пасть в зависимости от собственных достоинств. Он приводил подробности там, где сам считал нужным, — например, речное плавание по Амударье, берущей начало близ границы Афганистана и Таджикистана, описано с блеском, в почти кинематографических деталях, словно он был уверенным в себе русским автором приключенческих путевых заметок девятнадцатого века. Но монастырь Сармунг в глухом уголке Центральной Азии, где, как он пишет, он провёл решающие годы: существует ли он или существовал ли когда-то? Не является ли он собирательным образом нескольких центров знания и практики? Отмечен ли он хоть где-нибудь на какой-то карте? Все подобные вопросы побуждали критиков спрашивать, действительно ли он бывал там, где утверждал, и сеяли сомнения.
Некоторые из его учеников тоже спрашивали об этом, хотя и с любовью. В беседах с участницами «Верёвки» в 1930-х годах речь как-то зашла о рассказе во «Встречах» о том, как он красил простых воробьёв под канареек и продавал их на базаре, чтобы заработать денег на дорогие книги. «Воробья я знаю как самого себя», — сказал Гурджиев с удивительной нежностью. Элис Рорер, принадлежавшая к этому кругу, отозвалась: «Да, вы красили их под канареек. Я всегда задавалась вопросом, правда ли это или басня, вроде лестницы в пустыне. Ходули в песке и лестница». Она имела в виду памятный символический эпизод из «Встреч». Гурджиев продолжил: «Нет, те истории — правда, только десять процентов фантазия. Это напоминает мне, как я страдал, когда умер Соловьёв. Три месяца я был сам не свой.