Тени теней - Игорь Шанин

Гринева говорит:

— Нам недолго осталось.

Это звучит так жестко и обреченно, что я даже вздрагиваю от неожиданности.

— Не говори так, — прошу. — У меня есть план, и он должен сработать. Я уже поговорила с Анжеликой, она сказала, что…

— Нет. Что бы ты ни задумала, ничего не получится. Они же старше и умнее нас, эти демоны. Они все просчитали.

— Я…

— Кто знает, сколько мы сможем пользоваться этой силой? Надо наслаждаться каждой минутой.

— Ты говоришь как Сажин.

— Правда? Не думала, что этот задохлик может сказать что-то такое.

— Может.

В памяти снова всплывает фото с изуродованными трупами.

— В любом случае, я не буду сидеть на месте. У меня ведь есть оружие против тех, кого ненавижу.

— А кого ты ненавидишь?

Вера недолго молчит, а потом легкомысленно жмет плечами:

— Всех.

Еще одна психопатка.

— За что тебе всех ненавидеть? — спрашиваю.

— Не знаю. Может, просто завидую. Они все лучше меня. Богаче и умнее. Эти все овечки в модных шмотках. И эти прыщавые дебилы, которые за ними бегают. Тупые учителя со своими красными шариковыми ручками. Эти их двойки и замечания в дневнике. Любой прохожий. Я бы их голыми руками задушила. Ходят и смотрят как на калеку из-за того, что на мне старые вещи. Им-то повезло родиться в нормальных полноценных семьях. А я прихожу домой и роюсь в старых мамкиных вещах, чтобы найти что-то хоть немного нормальное, пока батя бухой валяется на своем вонючем диване.

Слова Веры льются в мою душу как нечистоты из прорвавшейся канализационной трубы. А я слишком устала.

— Ты все выдумываешь. Никто на тебя не смотрит, — говорю. — Всем все равно. Люди думают только о себе. На других наплевать. На их старую одежду и все остальное.

Гринева поднимается с качелей, поправляя растрепанные волосы.

— Ладно, забей, — говорит. — Ты ничего не понимаешь. Я думала, с тобой можно поговорить.

Смотрю, как она уходит с площадки. Кроссовки шлепают по лужам с отражающимся в них черным небом. Почему все вокруг такое черное?

***

Я на старой спортивной площадке. Медленно ступаю по жухлой траве, задумчиво касаясь пальцами торчащих из земли железяк. Высокие турники, покрытые хлопьями облупившейся красной краски, возвышаются кругом как необычные орудия пыток. Покосившиеся согнутые тренажеры похожи на немощных стариков, выбравшихся наружу подышать свежим воздухом. Я была совсем маленькая, когда они еще работали. Впрочем, даже будучи в рабочем состоянии, тренажеры почти всегда пустовали.

Обхожу забытые развалюхи, приближаясь к скамейкам на краю площадки. Там сидят два парня. Леха и Саня — кажется, так Гринева сказала. Оба в грязных спортивных костюмах и шапках, сдвинутых на самые макушки. Ссутулившись над огоньком зажигалки, они подкуривают замусоленные самокрутки. Понятия не имею, что там внутри, но точно не табак. Плотный белый дымок расползается в прохладном воздухе завитками.

Если бы моя душа была чем-то физическим и осязаемым как вода, то пошла бы сейчас рябью от неясного волнения. От непонятного плохого предчувствия.

— Эй! — окликаю. — Вам лучше уйти.

Они совсем не обращают внимания. Влажные губы с жадностью сжимают самокрутки, глаза закатываются от удовольствия. Вдыхаю терпкий запах, к горлу плавно подкатывает тошнота.

— Вам лучше уйти, — повторяю.

По-прежнему никакого ответа. Пока я беспомощно моргаю, соображая, как привлечь к себе внимание, один толкает другого локтем в бок:

— О, зырь!

Оглядываюсь. Хмурый Миша Сажин приближается быстрой нервной походкой. Пуговицы на куртке застегнуты как попало, сальные вихры топорщатся как колючки у ежа. Взгляд ни на секунду не отрывается от двух оболтусов на скамейке.

— Уходите! — выдыхаю.

Потушив самокрутку об носок кеда, один бережно кладет ее на край скамейки и поднимается, скалясь кривыми желтыми зубами.

— Посмотрите, кто идет! — говорит громко.

Миша останавливается напротив них, тяжело дыша. Второй тоже поднимается со скамейки. Рядом с Сажиным они похожи на два длинных гвоздя, согнувшихся над коротким шурупом.

— Че забыл? — спрашивает второй.

Бросаюсь к Мише в попытке оттолкнуть, но руки проходят сквозь него, и я едва сохраняю равновесие. Дыхание сбивается, сердце срывается в галоп. Это все неправильно, так не должно быть.

Первый толкает Мишу в плечо:

— Соскучился по острым ощущениям?

Как и я только что, Сажин с трудом умудряется остаться на ногах. Кулаки у него сжаты так, что костяшки совсем белые, а на висках пульсируют жилки.

— Давно подошвы не целовал? — добавляет второй, отвешивая Мише звонкую оплеуху. На щеке тут же проступает красный след от ладони.

— Уходите! — кричу. — Оставьте его в покое!

Никто меня не слышит. Второй снова замахивается для удара, на этот раз кулаком, но тут вдруг вскрикивает. Прижав ладони ко рту, я наблюдаю, как по его спортивной кофте на животе расползается большое бордовое пятно.

— Ты че? — хмурится первый.

Он неловко дотрагивается пальцами до пятна на кофте друга, но тот, взвыв от боли, отшатывается и с размаху падает на спину. Кровь брызжет изо рта фонтаном, заливая лицо, шею и грязную шапку. Сажин поворачивается в его сторону, и спортивный костюм трещит по швам, расползаясь на лоскуты. Рану теперь видно во всей красе: огромная и уродливая, она расширяется, разрывается, будто кто-то тянет за края. Я различаю клубок алых толстых кишок, похожих на червей, пульсирующее сердце, вздымающиеся легкие. Захлебываясь, парень кричит во всю глотку так, что уши закладывает.

Первый смотрит на Сажина с испуганным озарением:

— Это ты делаешь?

Неловким движением он пытается оттолкнуть Мишу, но вместо этого с криком падает рядом с приятелем. Точно также одежда слезает с него рваньем, чтобы обнажить красное булькающее жерло на брюхе.

— Хватит! — Снова бросаюсь к Мише, но проскакиваю через него как сквозь туман и падаю на колени неподалеку от корчащихся пацанов.

Незримая сила тянет кишки наружу, и они плюхаются на траву, разбрызгивая кровь. Рты распахнуты, но уже не исторгают крики, только новые и новые красные всплески. Сажин смотрит на несчастных спокойно, будто старается запомнить все до малейших деталей. Когда тела перестают дергаться, он опускает глаза на свою куртку и только тут замечает, что пуговицы застегнуты неправильно.

— Блин.

Пальцы с обгрызенными ногтями, совсем не дрожащие,