Тени теней - Игорь Шанин
— Это реальная фотка? — выдавливаю. — Не постановка? Это не монтаж?
— Кто их знает, — говорит Ира. — Но это все равно жесть.
Посреди площадки, раскинув ноги и руки, лежат два парня. Животы у обоих разорваны, и влажные блестящие змеи кишок разбросаны рядом. Парни совсем голые, окровавленная одежда валяется неподалеку, разорванная на куски. Фотография четкая и качественная, можно даже различить рваные края ран и неподвижно уставившиеся в небо глаза. Пусть лица и залиты кровью, я узнаю их. Те самые старшеклассники. Видела совсем недавно. В своем аду.
Они били Сажина.
— Нет, — говорю громко, совсем не беспокоясь, что слышит весь класс. — Это не он. Он бы не стал!
Обиженно прервавшись, Алевтина Яковлевна вопрошает:
— Ты хочешь что-то рассказать, Белова?
Резко вскакиваю из-за парты, едва не опрокинув стул. Все смотрят как на сумасшедшую.
— Можно выйти? — выдыхаю. — Это срочно.
Не дожидаясь разрешения, бросаюсь вон из класса. Перед глазами мелькают закрытые двери школьных кабинетов и окна с черными тучами. Свежевымытые полы глянцево блестят, бросая в глаза блики от ламп. В голове будто рассыпался паззл из тысячи деталей: невозможно понять, что где. Придется очень постараться, чтобы собрать все воедино.
Остановившись перед школьным расписанием, с трудом заставляю себя сфокусироваться. Черные строчки на белых листах путаются и меняются местами, уходит почти две минуты, прежде чем взгляд цепляется за нужную. Химия. У него сейчас химия.
Снова бег по школе. В голове застыла фотография с изуродованными телами. Воображение легко дорисовывает детали: скрюченные пальцы, оскаленные зубы. Белизна обнаженных ребер. Пятна крови на бледной мертвой коже щек и лба. Я не знала этих парней, мы даже словечком ни разу не перекидывались, но сейчас все внутри так и плавится от жалости и несправедливости. Нельзя отнимать чужую жизнь по собственной прихоти, из-за какой-то незначительной обиды. Никто не может решать, кому жить, а кому умереть.
Когда без стука забегаю в кабинет химии, меня никто не замечает. Тут шум и гам — все перебегают с места на место, тыча пальцами в экраны мобильников. Кто-то вскрикивает, кто-то недоверчиво усмехается. Учитель — высокий старый дядька с вечно задранным носом Андрей Константинович — растерянно замер у доски, созерцая происходящее. Раньше на его уроках никто не смел шуметь.
Лавируя меж разгоряченных взволнованных пацанов и девчонок, пробираюсь к последней парте, где, подперев подбородок ладонями, одиноко сидит Миша Сажин. Выражение лица одновременно насмешливое и скучающее. Ему совсем наплевать!
Стиснув зубы, хватаю Сажина за локоть и тащу прочь из класса. Он ничуть не сопротивляется, будто только этого и ждал. Ступает за мной покорно, бросая по пути равнодушные взгляды на одноклассников.
Когда добираемся до закутка под лестницей, я с силой тычу пальцем ему в грудь:
— Ты!
Раздраженно хмурится, отталкивая мою руку:
— Если хочешь что-то сказать, подбирай более длинные слова.
— Ты! Это ты! Просто! Я все… Это же так понятно!
Скривившись в снисходительной улыбке, Сажин спокойно говорит:
— Глубоко вдохни, потом выдохни. И так пару раз. Это несложно.
Крепко сжав ладони в кулаки, следую его совету. Красный туман в голове рассеивается, мысли расходятся по своим местам. Лицо Миши с редкими усиками и черными кругами под глазами кажется издевательски спокойным. Он похож на бледную поганку, вырядившуюся в свитер. Поганку, донельзя довольную собой.
— Видел фото? — спрашиваю, переведя дыхание.
— Все уже видели.
— Это ты сделал. Ты их убил.
— Никто никогда этого не докажет.
Зыбкое самообладание едва не покидает меня снова. В голове так много слов, что с трудом получается выбрать нужные и сложить что-то вразумительное:
— Ты дурак, Сажин? Ты понимаешь вообще, что натворил?
— А если нет? Если не понимаю? Ты мне объяснишь?
Понижаю голос до свистящего шепота:
— Ты людей убил! Настоящих живых людей убил! Таких, как ты и я!
— Это для тебя они люди. Для меня нет. Ты ничего не знаешь.
— Все я знаю! Демон показал! Они избили тебя, вот и все!
Улыбка тает на губах Миши. Взгляд неподвижных глаз становится брезгливым и презирающим.
— Избили, да. Тебе этого мало? Тогда вот немного больше: избили тысячу раз. Начиная с пятого класса. Я проходил мимо, когда они играли в футбол. Мяч отскочил в мою сторону, они просили пнуть, а я не стал. Не умею я пинать мячи, вот и все. Они решили, что такого слабака надо проучить. Я пришел домой с разбитым лицом, а мать знаешь что сказала? Что так мне и надо. Спрашивала их имена, чтобы найти и поблагодарить. Может, на самом деле нашла и поблагодарила, от нее вполне можно ожидать. Этого демон тебе не показывал?
Голос Миши из тихого и вкрадчивого постепенно превращается в резкий и истеричный. Невольно отступив на шаг, я молча слушаю, стараясь даже не дышать.
— И они проделывали это каждый раз, когда видели меня вне школы. Это банальное развлечение для тупых придурков — бить слабака. Им от этого весело, настроение поднимается, знаешь. Таких историй тысячи и миллионы по всему миру, не сомневаюсь. Меня это никогда не утешало. Мне страшно было выходить на улицу. Я ходил там, где всегда есть люди, даже если это самый неудобный путь. Если я видел вдалеке кого-то из старшеклассников, то всегда обходил стороной.
Мимо пробегает какой-то пятиклашка, размахивая мобильником, и Миша ненадолго замолкает, провожая его взглядом. Где-то хлопает дверь, потом еще одна.
— Один раз они нашли где-то банку краски и вылили ее мне в рюкзак с учебниками, — продолжает Сажин. — А потом натыкали туда лицом, потому что я ботаник и должен быть одного цвета со своими книжками. Как тебе логика? Еще был случай, когда они часа два отрабатывали на мне бойцовский прием, который увидели в каком-то фильме. А однажды они…
— Я поняла, — перебиваю. Сердце стало острым куском льда, и царапает теперь грудь при каждом ударе. — Они придурки, я все поняла. Но то, что ты сделал, это же гораздо хуже! Можно же было просто проучить, напугать, наказать! Даже сломать руку или ногу! Но убивать…
— Они должны были сдохнуть, — шипит