Прах Барселоны - Джулия Лионе

– Каким Доменик был в детстве? – спросила Джоана.

– Давайте уж поговорим о том, каким в детстве был я, – сухие старческие губы Эстеве дрогнули в горькой улыбке. – С точки зрения психоанализа. Тогда, быть может, станет ясно, почему Доменик такой…

– И каким были вы?

– Все про меня знают лишь то, что я принадлежу семье потомственных врачей. Мой отец и дед – франкисты. У нас была клиника в Готическом квартале не так далеко от набережной – на улице Жозепа Ансельма Клаве. Сейчас это административное здание, принадлежит «Русскому Дому».

Джоана кивнула.

– Я там частый гость. Это очень красивое здание! Дворец маркиза де Альфарраса. После бомбардировки в тридцатых он немного пострадал и был передан во владение моим дедом. Через десять лет клиника стала принадлежать отцу. Еще через десять лет отец оставил практику и подарил клинику городскому управлению.

– Но почему он так поступил?

– Из-за меня. Он не хотел видеть меня продолжением своего рода.

– Почему?

– Я был приемным.

Сердце Джоаны ухнуло вниз. Это что же… Это Адрио Дюран перед ней? Не может быть! Ему ведь сейчас было бы семьдесят восемь! Но ректору от силы можно дать лет шестьдесят пять, не больше.

– Можно нескромный вопрос? Сколько вам лет? – выпалила Джоана.

– Я родился в пятьдесят первом. Мой настоящий отец умер в тюрьме Эль Модел, моя мать – коммунистка – родила меня под воротами этой тюрьмы.

– Боже, какой ужас. – Мозг Джоаны запыхтел, как паровоз. Шесть лет разницы, мать – коммунистка. Это точно Дюран!

– Мой дед – приемный – служил в Эль Модел тюремным врачом, – говорил Пальярес. – Он занимался исследованиями, много беседовал с пленными, по слухам, ко всем хорошо относился и пресекал пытки… как мог, разумеется. Он забрал меня и заставил сына усыновить, поскольку его жена из-за ранения, полученного в тридцать восьмом, осталась бесплодной. На нее обрушился потолок их квартиры, она умерла рано, я ее и не помню. В истории Барселоны много кровавых страниц. Кровь проступает и проступает сквозь дни, месяцы, годы…

Джоана, пораженная признанием Пальяреса, молчала, глядя перед собой. Их город и вправду хранил в себе миллионы таких историй, как Адрио Дюрана, Вергилио Ромеро, его расстрелянного брата и изнасилованной невесты… Гражданская война и режим Франко в Испании до фундамента пошатнули культуру их страны. Сколько жертв, загубленных жизней, разрушенных зданий, детей, лишенных родителей, потерянных корней!

Джоана перевела взгляд с пустоты на Эстеве.

– Ваш отец вас не любил? – проронила она с невольной жалостливостью.

– Ненавидел. Он боялся ко мне притронуться и выказывал отвращение всеми ему доступными способами. Он оставил меня с пустыми карманами. Все, что у меня было, – моя голова и университет, который дед оплатил вперед, поскольку знал, что я не смогу завершить учебу в случае его смерти. Знал, что мой дорогой приемный отец тотчас перекроет все мои банковские счета. Но я доучился, я построил свою собственную карьеру. Об этой семейной тайне и ненависти не знает почти никто. Главным образом, в общество они не просочились. Отцу хватило мозгов держать рот на замке, чтобы не навлечь на свое доброе имя тень позора. А его личным позором был я.

Он сделал судорожный вздох и вдруг хлопнул в ладоши, как это делал, когда решал принять услуги полиции. Джоана чуть вздрогнула. Видимо, это какая-то преподавательская уловка, с помощью которой он переключал внимание своих студентов. Или так он попытался сбить собственное состояние, медленно сползавшее в депрессивное.

– А теперь что касается моего сына – отца Доменика, – его голос стал жестче. – Его я пытался вырастить окруженным любовью. Разумеется, чтобы окупить те страдания, которые достались мне, лишенному родительской любви. С приемным дедом я был мало знаком. Мне нанимали учителей, но его как личность я узнавал лишь из чужих уст, статей, книг о нем. Он был именитым психиатром того времени. А у меня не было примера значимого взрослого, кроме него. Когда в детстве некому подражать, выхода два: либо подражать кому попало, либо выдумать того, кто стал бы неким идеалом, внутренним авторитетом. Я наделил своего деда божественными способностями, юпитерской справедливостью, сократовским умом. В моей голове он был лишен недостатков. И только годам к сорока я понял, какая это была ошибка. Призрачные идеалы, до которых никто вокруг не способен дотянуться, в конце концов начинают разрушать тебя изнутри. Все и всё тебе не так и не то. Ты становишься ворчуном, брюзжащим на людей, на порядки, на мораль, традиции, культуру. Остается только засесть в кресло и мечтать о древнегреческой демократии, когда любой философ мог позволить себе жить полупьяным и полуголым в бочке и никто не помыслил бы его осуждать.

Эстеве Пальярес сухо рассмеялся, глянув на Джоану, проверяя, поняла ли она его тонкую иронию.

– Отец Доменика, – он выговорил эти два слова через силу, не назвав сына по имени, – вырос избалованным, капризным и безрассудным существом. И в какой-то момент я ощутил ужасающую беспомощность. Я изучал разум людской годами, но души человеческой не рассекретил. Знаете почему? Нет, не так… Знаете, кто мне помог это осознать? Русский классик Лев Толстой! Лев Толстой и его твердое убеждение, что залог здоровой психики – семейные ценности… правильные семейные ценности, родительская любовь, теплота, которой ребенок питается с детства.

Джоана с болью в сердце глядела на ректора, который сидел, понурившись, на кушетке и выливал на нее свою горечь.

– Именно поэтому Левин нашел свое счастье, – подытожил он, – а Волконский – нет. Первый не был лишен семейных ценностей, а второй вырос без них. Читали «Анну Каренину»?

– Читала, – беззвучно произнесла Джоана, чувствуя, как по колени увязла в стыде, чувстве неловкости и липком ужасе от семейных тайн. Такова истинная работа полицейского – порой приходится плавать в чужом дерьме.

– Мой сын удрал в Израиль, и, к стыду своему, я потерял с ним всякую связь. Я решил сосредоточиться на внуке.

Джоана сглотнула: решил сосредоточиться на попытке номер «два»?

– Но и с ним до недавнего времени все шло из рук вон плохо. Детская травма брошенного ребенка, мать появляется лишь раз в несколько лет, чаще просто звонок по мобильному в три часа ночи – она переехала в Штаты, поет в мюзиклах. Отец – алкоголик, где-то шляется, как чертов Керуак. Доменик решил пойти по его стопам. Конечно, это же проще, чем штудировать учебники… Вот так я разрушил семью Пальярес, не будучи настоящим Пальяресом.

Он упорно не называл сына по имени. И Джоана вдруг поняла, что, к сожалению, нелюбимый ребенок Эстеве воспитывал такого же