Прах Барселоны - Джулия Лионе

– Хорошо. Тогда, быть может, ты сможешь передать…

– Нет, товарищ, не проси. Не могу. Его светлость герцог Фарнезе вообще запретил с тобой разговаривать. Сказал: едва он откроет глаза, огрей чем-нибудь тяжелым – меньше хлопот будет, ибо безумен он. Так и сказал – безумен. Вон в какие кандалы тебя пришлось облечь. Насилу такие сыскали, чтобы сдержать твои бесовские порывы.

– Да, – вздохнул Анхель, словно только что заметив на себе обручи и браслеты. – Но я ведь даже не помню, что произошло и за какое преступление наказан.

– Как? – удивился тюремщик; в акценте чувствовался каталонец. – Ты, говорят, убил наместника!

– Убил? Значит, то был не сон… – прошептал Анхель. И, подняв глаза на тюремщика, спросил: – А за что?

Он глядел на толстяка с мольбой, желая услышать какую угодно ложь, лишь бы не об измене Марии. Но тюремщик безжалостно оборвал все его чаяния приписать ужасающую правду порожденному болезнью сну.

– Из-за супруги твоей… красавица она!..

– И?.. – Анхель с надеждой подался вперед, насколько позволяли оковы.

– Что «и»? Ничего! Не велено мне говорить. Его светлость сказали, пусть до конца дней своих страдает, не ведая, ответила ли она чувством на увивания, упокой Господь его душу, несчастного дона Хуана Австрийского.

– Неужели ты не скажешь?..

– Не скажу, – резко отказал тюремщик. А потом, насупившись, добавил: – Потому что сам не знаю. Никто не знает.

Анхель обессиленно сник, опустив голову. Время не обратить вспять.

– Вот сколькими несчастными пополнился список мирских страданий по вине одной женщины, – философски молвил каталонец. – Один в гробу, другой в кандалах. А ей, поди, хоть бы хны, где-то бабочкой летает! Что с них возьмешь – женщина, она и есть женщина – гвоздь в ране на теле Христовом. Аминь.

Повздыхав и поохав, тюремщик выпустил звенья, все-таки отказавшись из христианского милосердия от намерения бить пленника по голове.

После этой беседы Анхель ощутил полное равнодушие к собственной участи. Мысли исчезли, видения не удостаивали более своим вниманием.

Потянулись сутки, недели, месяцы, годы – время перестало существовать для Анхеля. Он остался один наедине с крысами, мелкими жужжащими тварями, червями в отсыревшей духоте камеры крепости Монжуик. За все время с ним никто и словом не обмолвился. Он ждал смерти, но все барахтался в каком-то тупом полусне, где то и дело раздавались требовательные голоса, и где на него сыпался шквал ударов, которых он не мог отразить…

Бессмысленный его взгляд скользил по потолку, по черным от влажности каменным стенам без окон. Он наблюдал за стекающей струйкой воды. Та сочилась из отверстия на высоте десяти футов, ловко прокладывала себе путь по швам между камнями. И где-то рядом раздавался гулкий удар очередной капли о темную гладь зловонной лужи – затылком он ощущал дрожь каменного пола, точно палили из пушки.

«Раз, два, три, четыре… двенадцать, тринадцать… девяносто один, девяносто два… три тысячи одиннадцать, три тысячи двенадцать…» – бессознательно считал Анхель.

Что-то громыхнуло, сквозняк коснулся лица, он сбился со счета. Две громадные тени подхватили под руки, поволокли – мелькали стены, пылающие факелы в них, кованные железом двери. В воздухе стоял ор и чьи-то мученические стоны. Он едва перебирал ногами от слабости.

Наконец после небольшого подъема по лестнице он оказался в камере, освещенной тремя свечами. Несколько монахов сидели за продолговатым столом, в самом центре восседал он – главный инквизитор – Гаспар де Кирога, архиепископ Толедский, член государственного совета и председатель совета Индий.

– Назовите свое имя? – попросил тот тихо и почти беззвучно голосом человека, которому не нужно производить лишних усилий, дабы быть услышанным. Но Анхель продолжал рассматривать лица и одеяния офицеров, фалангистские нашивки и не обратил внимания на вопрос.

Кардинал, у которого на груди вместо креста было ярмо, пронзенное пятью черными стрелами, повторил просьбу. Анхель перехватил его взгляд, уловил движение губ, но вновь не ответил.

Третий раз прелат повторять не стал, сделал знак, и один из конвоиров привел Анхеля в чувство ударом приклада в спину.

– Имя? – спокойно произнес Кирога, когда Анхель поднялся.

– Чье? – наивно спросил тот, утирая кровь со рта.

– Твое.

– Но вы и сами знаете.

– Имя? – с непоколебимым спокойствием произнес Кирога еще раз.

Анхель покачал головой.

– Увы, не помню.

– Не помнишь? Или строишь из себя идиота?

– Если бы помнил, какой толк говорить. Участь моя останется неизменной.

– Ошибаешься, сын мой. Суд святой инквизиции напрасно оклеветан людской молвой, ибо наши вердикты сколь беспощадны к наглецам и упрямцам, столь же и милосердны к тем, кто, не оказав сопротивления, поведал всю правду.

– А как быть тем, кто не столь догадлив, сколь вам необходимо? Ибо правда-то вам нужна лишь та, что установили вы сами.

– Знаешь ли ты, сколько раз звучало это заблуждение в сиих стенах?

– Заблуждение ли это, ежели столько раз оно звучало в сиих стенах?

Анхель с удивлением обнаружил в себе силы на колкости. Но на кардинала его сарказм не действовал. Голос не дрогнул яростью, края рта не дернулись от гнева. Лицо было мертвенно, непроницаемо, как посмертная маска.

– Назови свое имя?

– Не могу, святой отец. Я не помню.

– Хорошо. Помнишь ли ты «Лицом к солнцу»?[6]

– Нет, увы.

– Тогда повторяй за мной. Молитва поможет воскресить твою память. «Встану с солнцем я в новой рубашке, что ты мне вышила вчера красным…»

Анхель улыбнулся, упорно продолжая молчать.

– Не станешь повторять?

– Не стану. Поищите кого-нибудь другого для потехи. Я лишь безропотно приму любую участь. Для этого не нужно кривляться и изображать смирение.

Кирога прикрыл веки и вздохнул – медленно и едва слышно:

– Что ж… Готовьте дыбу.

Анхеля скрутили, комната вдруг поплыла, тело сковали ледяные тиски, колени подогнулись, и он понесся в бездну, бесконечно глубокую. В то самое безвременье, откуда так сложно выбираться.

– Дьявол! Это сам дьявол овладел им! – последнее, что он услышал.

Сумерки налетели стремительным покрывалом. Безумные тени заметались над головой. Взвыл чей-то голос – неужели его собственный?

Открыв глаза, он долго глядел в черноту, пытаясь вспомнить произошедшее. Каждый приступ стирал из памяти слой за слоем его воспоминания. Теперь осталось только одно – невозмутимое бескровное лицо кардинала в фалангистской форме.

Где-то в глубинах камеры капала вода.

Анхель медленно поднял руку, затем другую. Пытали? Дыба? Нет, вроде цел… Он ничего не помнил. Он сидел, откинувшись затылком на стену, пытаясь хоть что-нибудь выловить из черноты, которая образовалась вместо воспоминаний, – ничего.

Дверь распахнулась, пол задрожал под начищенными до блеска военными сапогами. Взгляд Анхеля потянулся от сапог вверх – синяя форма, на поясе кобура с табельным револьвером.

Офицер брезгливо поддел подбородок заключенного дулом винтовки, оглядел лицо, ткнул в плечо, проверяя, способен ли тот удержать равновесие, затем обернулся к двери.

– Ведите!

Синие рубашки дружной шеренгой вбежали внутрь. Анхель стал подниматься. Но тюремщики не