Прах Барселоны - Джулия Лионе
Тео шел в раздумьях, опустив взгляд, руки в карманах.
– Что ты думаешь? – продолжила Джоана. – Адрио открыл какой-то жестокий, но небывало действенный способ лечения психических расстройств? А Эстеве Пальярес, узнав о нем, стал использовать? Как он узнал о нем? Через старуху Каридад? Она могла продать ему те кассеты, что мы нашли в Каса Ресуситадо, и хронику его исследований? Все это ведь было у нее? Причем она клялась, что ничего не уцелело.
Тео не отвечал. И они опять шли некоторое время молча.
– Я просто поверить не могу, что в нашем веке кто-то мог использовать электрошок без медикаментозного сна. Хорошо, что не лоботомия!
Тео все еще молчал.
– Или нет? Или ректор тут совершенно ни при чем, – продолжала строить догадки Джоана, разговаривая сама с собой. – Что, если его внук действительно где-то предавался вакханалиям, потом ему стало очень плохо, он пролежал в отключке несколько дней. И в таком состоянии дед его и забрал. Именно поэтому в его крови ничего не нашли. А потом… Тогда зачем «Божественная комедия»? И почему Доменик соврал нам? Он сказал, что дед ему подсунул труд Вергилио?
– У него до сих пор могут быть нелады с памятью, – наконец выдавил Тео.
– До сих пор? Прошло пять лет!
– Электрошоковая терапия не такая уж и безопасная, как нам пела доктор Молинер. С памятью проблемы, бывает, не уходят и до конца жизни. Хемингуэй тоже был жертвой этой процедуры. И Сильвия Плат. Оба покончили с собой после электрошока.
Джоана остановилась, посмотрев на Тео с некоторой долей настороженности.
– Ты хочешь сказать, что все наши студенты совершили самоубийства, потому что электрошок всегда сводит с ума?
– Если человек выпал из жизни на несколько недель, месяцев и не может вспомнить, что с ним было, он начинает сходить с ума.
– Согласна. Итак, у нас есть как минимум несколько человек, ставших жертвами экспериментов в наше время. Все – приезжие, у всех проблемы с медицинской картой. А значит, их было удобно использовать как подопытных.
Тео не ответил.
– Ну почему ты молчишь?
– Я думаю, – буркнул Кастани, сведя брови. Они подошли к «Альфа Ромеро».
XXI
Гипнотизер
Джоана задержалась у зеркала в прихожей. У художницы оно было одето в тяжелую бронзовую раму, изъедено черными пятнами и заляпано краской, под ним ворох обуви, голый паркет и сумка из ближайшего супермаркета, набитая пустыми бутылками. Джоана разглядывала свое отражение. Короткое черное платье и легкий светло-песочный плащ. Не слишком ли откровенно? Но что, если Пальяреса придется удерживать дольше, чем нужно? В квартире было тепло, а Джоана замерзла, дрожа от волнения.
– Я полицейский. Вопросы задаю я! – сказала она своему отражению. Поправила кудряшки, выбившиеся из заколки, и, выйдя на лестничную клетку, постучала в дверь ректора. Тот почти сразу же открыл ей.
Одетый в синий свободный пиджак, серые брюки и мокасины с кисточками, он был очень элегантен.
– Добрый вечер, – сказала деловым тоном Джоана. Но сердце билось как бешеное.
– Я здесь не живу, – проговорил Эстеве Пальярес, пропуская ее в прихожую. – Только работаю. Мой дом в Педральбесе, но там я сейчас тоже почти не бываю – слишком он большой для одинокого старика.
Джоана окинула взглядом строгую прихожую с дорогой драпировкой стен, бюстом Сократа в углу и старинной вешалкой. Эстеве предложил ей снять плащ, повесил его на изящный латунный изгиб и сделал приглашающий жест.
Его квартира была таким же произведением эпохи модерна, как жилища старухи Каридад и художницы. Кессонные потолки, мозаичный пол, тяжелые шторы. Мебель – сплошь инкрустированное дерево дорогих пород, посуда – столетний фарфор. Но если в комнатах вдовы чувствовалась жизнь, обитали запахи, то у холостяка Эстеве квартира напоминала музей какой-нибудь знаменитости, жившей лет сто назад.
Он открыл дверь в кабинет. Джоана ступила на мягкий ковер, чувствуя себя партизанкой на секретном задании. Ведь эта комната может стать для нее западней. Она вошла в дом человека, которого подозревали в похищениях и пытках.
Две стены, справа и слева, – сплошь книжные полки, причем с такими фолиантами, которые не читают – ими только любуются. За травяного цвета шторами балконная дверь, массивный стол красного дерева, на нем ничего кроме лампы под золотистым абажуром. Справа кушетка, слева стул.
– Выбирайте, где вам будет удобнее, – небрежно махнул он рукой. Джоана покосилась на кушетку, предпочтя сесть на стул. Эстеве обошел стол, отбросил прозрачную гардину в сторону, открыл дверь на балкон, впустив внутрь прохладу и шум города. Джоане стало чуть спокойнее при взгляде на то, как ветерок оживлял тяжелую ткань занавесок.
– Не хотите чего-нибудь выпить? Вода, холодный чай?
Джоана отрицательно покачала головой. Он прошел к кушетке и устало на нее опустился, уронил локти на колени, спрятав лицо в ладонях, очки оказались поверх костяшек пальцев. До Джоаны донесся протяжный вздох.
– Что это был за обряд посвящения, который провел с вами Доменик?
– Зачем вы сказали ему о нас? – Джоана посмотрела на него с упреком. – Вы раскрыли внуку секретную операцию. Я не ожидала от вас такого.
– Я ему полностью доверял. Между нами нет секретов.
Минуту они молчали.
– Что было там… в Каса Ресуситадо? – спросил ректор вновь.
И Джоана поведала о странной ночи инициации. Эстеве слушал, обхватив голову руками. Когда Джоана замолчала, он не произнес ни слова.
– Что для Доменика значит «Божественная комедия»? – нарушила она тишину.
Эстеве тяжко вздохнул и выпрямился, силясь принять хоть сколько-нибудь достойный вид. Джоане стало его жалко.
– Это первая книга, которую он прочел, выбравшись из очень затяжного депрессивного эпизода.
– А какой диагноз ему ставили?
– Поначалу шизоаффективное расстройство смешанного типа. Но он не подтвердился. И его выписали с пограничным расстройством личности.
– Его трижды судили. И все три раза звучало подозрение на шизоаффективное расстройство? Это серьезный диагноз, который сопровождается бредом, галлюцинациями, манией величия, верой в… телепатию, к примеру… речами, несвойственными кругу общения пациента.
Говоря это, Джоана ощущала, словно открывает Америку. Вчера она вела допрос Доменика. И что обнаружила при разговоре с ним? Бред, веру в телепатию, причем Доменик и вправду говорил так, как несвойственно людям его поколения. Речь его была пафосной, нарочитой, он мог внезапно повысить голос, менялся в лице…
– Алкогольная зависимость меняет личность, вносит хаос в структуру мозга, – произнес ректор, слегка отвернувшись к балконной двери. – Его арестовывали всякий раз, когда он оказывался на краю бездны.
– И вы хотите сказать, что сейчас он вполне здоров?
– Те изменения, что у него возникли… их, конечно, уже не обратить вспять. Но можно поддерживать ремиссию.
– Даже ваши собственные методики не помогли излечить его полностью? – Джоана впилась взглядом в его профиль. Эстеве не ответил. Пауза затянулась.
Ей пришлось продолжить самой:
– Мы были в Hospital Mare de Déu de la Mercè и говорили с доктором Молинер.
– Понятно, – кивнул он с равнодушием обреченного. Джоане показалось, будто он винит себя в том,