Прах Барселоны - Джулия Лионе

– В том-то и дело, что нет. Доменик был против процедуры, и Эстеве не мог от него добиться согласия. Несмотря на то что в особо тяжелых случаях мы все же прибегаем к электрошоку без согласия пациента, Эстеве настаивал, чтобы внук осознанно подошел к собственному выздоровлению… Еще раз повторяю: это не средневековая пытка. Нами не движет желание заставить пациента прийти к исцелению через боль, унижение и страх.

У Тео задрожали руки, он убрал их под стол, на секунду навалился на край грудью, тут же выпрямился. Он слушал доктора, кивая в такт ее словам и стискивая челюсти и пальцы. Будто его самого били током.

– Доменик пробыл в клинике полгода, и его выписали. Хотя я была против – он не был готов. А спустя два месяца он вернулся… в состоянии почти вегетативном. Пальярес прикатил внука на инвалидном кресле. Доменик сбросил вес, был похож на скелет. Эстеве сказал, что он все это время провел где-то, шляясь по Европе, но… Но в его крови не было следов этанола. Вообще ничего такого! Он был крайне истощен. Будто провел время в концентрационном лагере. А показатели активности мозга говорили о том, что он недавно прошел курс электросудорожной терапии.

– Вы сможете свидетельствовать, что у Доменика были зафиксированы изменения мозга, как после электрошока?

– Да. На МРТ будут заметны локальные участки отека и нарушения проводимости в теменной и височной долях. Это типичная картина после электросудорожной терапии. Данные сохранились. И еще… я могу поклясться, что на его запястьях, лодыжках, груди были следы характерных гематом от ремней фиксации, которыми удерживают агрессивных пациентов. Такими пользовались, когда процедуру проводили без медикаментозного сна. В локтевых сгибах множественные следы от инъекций, уплотнения, синяки. Допросить пациента было невозможно: он мычал, пускал слюну, не реагировал на обращение. Он был фактически невменяем.

Она сжала руки, костяшки пальцев побелели.

– Похоже, это заметила только я одна… Остальные не хотели связываться с «проблемным» внуком Пальяреса. Я пыталась выяснить у Эстеве, что могло произойти с Домеником, он раздраженно отмахивался. Но все его действия были направлены на восстановительные процедуры: физиотерапию, лечебную физкультуру, японские БАДы… Он сам им занимался. Почти никого не подпускал. И некоторые моменты меня смущали особенно. Например, «Божественная комедия»… Доменик был заперт в одиночной палате, лишенный связи с миром. Ни телефона, ни интернета, ни телевизора, ни встреч с друзьями. Его ни разу не посетили его родители. Единственное, что связывало больного с миром живых, – книга на тумбочке. «Божественная комедия» Данте.

Джоана и Тео переглянулись.

– Но разве не книга Вергилио Ромеро? – спросила Джоана.

– Нет, «Божественная комедия». По камере, установленной в палате, мы видели, как Доменик, едва начав восстанавливаться, тотчас проявил к ней интерес. Он читал ее, приходя в какое-то странное возбуждение. Для меня это осталось загадкой. Но чем больше я над этим думаю, тем больше утверждаюсь во мнении, что Эстеве тайно сотворил с собственным внуком что-то… не вполне законное. Он сделал с ним что-то за пределами клиники. Довел до состояния крайнего физического и умственного истощения. И без электрошоковой терапии не обошлось. Эстеве всегда был против насилия над пациентами. Он сам не раз повторял, что электрошок не будет приносить пользы, пока на него смотрят точно на пытку.

– Вы можете предположить, что, собственно, он мог с ним сделать? Может быть, были использованы какие-то препараты? – спросил Тео.

– В крови ничего не нашли. Но… первое время окно в его палате приходилось держать плотно занавешенным. Его глаза стали очень чувствительны к свету. Возможно, что все это время его держали в темноте.

Доктор Молинер расцепила пальцы и судорожным движением убрала волосы за уши.

– А теперь насчет других студентов…

– Других? – переспросил Тео.

– Доменик однажды привел своего приятеля. Тот был не в себе. Но мы не могли его положить – tarjeta sanitaria individual была выдана на гуманитарных основаниях и оказалась просрочена.

Джоана быстро нашла на своем телефоне фото Аурели Марсе.

– Этот?

Доктор Молинер узнала его сразу же.

– Да! Он в открытую требовал ксанакс и… постоянно твердил какой-то стих. Когда я увидела по новостям, что он покончил с собой в университетской больнице, поняла: молчать больше нельзя. Но как с этой информацией идти в полицию? Эстеве невозможно уличить в его тайном преступлении. Его внук страшный балагур, он держит ночной клуб, его постоянно вытаскивали из разных притонов, он творил страшные вещи. У него целый букет психических расстройств, благодаря которым он был вынужден периодически получать стационарное лечение. То, что его привезли в состоянии овоща… говорит лишь о том, что его разгульный образ жизни совершил очередной вираж, но никак не то, что его дед – уважаемый психиатр, нейрофизиолог, профессор и ректор университета – мог проводить над ним опыты. Даже звучит дико! Меня бы не поняли. Мой рассказ расценили бы как клевету – а в нашем профессиональном сообществе такое случается сплошь и рядом.

– Вы часто общались с Домеником после того, как он вернулся к прежней жизни? – спросил Тео.

– К прежней жизни он уже не вернулся. То, что с ним происходило потом… меня удивляло не меньше. Он стал другим человеком. Его будто подменили. Вы, наверное, и сами знаете, что он поступил в университет и теперь учится, пишет диссертацию по творчеству Данте Алигьери. Он даже свой ночной клуб переназвал в честь этого итальянского поэта. В этом кроется какая-то чертовщина, черная магия. Мне, как врачу, не пристало так говорить… Но он похож на человека, которого убили, возродив к жизни вновь. Он как Франкенштейн, как Голем…

Джоана покосилась на Тео. Кастани нервничал, ему было сложно усидеть на месте, он опустил голову, откинулся на стуле, выпрямился.

– Сам Доменик пытался узнать о том, что с ним произошло? Задавал вам вопросы? – спросил он, скрестив на груди руки, чтобы унять дрожь.

– Поначалу – да. Он яростно требовал, чтобы ему сказали, где он был и что с ним случилось, почему он не помнит несколько месяцев своей жизни. Он пропустил всю зиму. Это, наверное, непросто осознать. Выпал из жизни осенью, когда все вокруг в золоте, а вернулся – и уже вовсю цветут миндаль, глицинии и поют птицы. Но потом успокоился. Возможно, что лишь затаился. Он вообще после стал довольно закрытым человеком. И многого вам о нем я не скажу.

Тео и Джоана переглянулись. Что-то похожее испытал Жоан Каррера из рассказа Панчо – вчерашнего пациента психлечебницы Санта-Крус: выпасть из жизни на несколько месяцев… Даже представить сложно, что чувствует человек, переживший такое.

Они вышли из здания клиники в молчании и не спеша двинулись к парковке.

– Неужели это правда? – спросила наконец Джоана. – Неужели ректор способен на пытки? Подвергнуть