Прах Барселоны - Джулия Лионе

я. Сыро, я привязан к стулу, под босыми стопами земляной пол. Ощущение, будто это был колодец или очень глубокая яма. Холодно, пахло морозом. Что-то капало сверху. Час тянулся за часом, день за днем, меня приговорили к голодной смерти. Когда я ощутил на себе первый удар, я уже не мог сопротивляться из-за слабости. Был абсолютно без сил. Сначала я пытался вырваться, расшатать веревки, но потом… Меня колотили чем-то тяжелым, душили, обливали ледяной водой, били током. Я ничего не видел, не мог двигаться, лишь чувствовал пульсирующее болью тело. Это повторялось изо дня в день. Я охрип от постоянных криков. Я постепенно забывал себя. Я ждал своего мучителя и терпеливо сносил удары. Лишь бы дали воды. Без воды… Без воды дуреешь. Тот, кто спускался ко мне… я не мог ни предсказать его появления, ни ощутить его рядом с собой. Он был фантомом. Он нарочно дожидался, чтобы я был без сил и не мог его разглядеть. И сколько длилось это – неведомо… Сейчас такое могут рассказать разве что те, кого похищали инопланетяне. Я слышал по телевизору о таком. Похоже… очень похоже. Но только теперь-то я знаю, кто мой похититель. Это не инопланетное существо, не призрак, а мой самый близкий товарищ. Друг. И кровный брат. Но тогда, в тот момент… и мыслей не было, что это он – причина моих страданий. Он добился того, чтобы я был абсолютно стерт. И когда я обнаружил себя забитым в угол какого-то переулка Раваля, в дождевой луже… я выл от страха неизвестности, от боли, от непонимания кто я, где я. Я почти ослеп. Ослеп во всех смыслах.

Панчо замолчал, его начало трясти. Каким-то невероятным усилием воли, доказывающим привычку претерпевать все что угодно, он подавил заново пережитые чувства.

– Адрио и профессор Видаль подобрали меня и посадили в машину. Я их не узнал, для меня люди были безликими тенями. План Адрио работал. Он стер мне память. Я не мог ответить ни на один вопрос, я не помнил ни слова по-испански. Я почему-то заговорил по-французски. Дело в том, что я вырос на границе с Францией. Детство со старшей сестрой мы провели в доме родственников по материнской линии в комарке Валеспир…

– Ваши настройки тоже откатили до детских, – вздохнул Тео, проведя дрожащей рукой по лбу.

– Да, я был как дитя. Даже ложкой пользоваться пришлось заново учиться. Мне дали имя Панчо, и я на него откликался. А потом… потом меня подвергли электрошоковой терапии. И через несколько сеансов я узнал и профессора Видаля, и Адрио. Но, к моему счастью, сразу после того, как сквозь мое тело пропустили автоматную очередь электрических зарядов, я не мог говорить. Даже по-французски. Только мычал. После этой процедуры… после нее ты еще больше никто, чем был до нее. В голове все переворачивается, возникают хаотичные образы, некоторые совершенно необъяснимы. Это невозможно описать словами. Я был тогда слишком молод, чтобы осознать весь урон, который наносит аппарат электрошока. Они всовывают в рот обмотанный бинтами кусок древесины, чтобы пациент не раскрошил себе зубы, до того сводит все тело беспощадными судорогами. Я пришел в себя уже в палате, в окружении таких же подопытных – ремни, бритые головы, тела прозрачные от истощения, глаза безумные. И этот вой сквозь кляпы. До меня дошло, что Жоан был здесь. Его тоже держали в колодце, а потом под видом бездомного привели в эту палату. Я решил, что нельзя им сообщать, что я понял это. Они бы меня тогда вернули в ту яму… Я еще не знал, зачем они это сделали с Жоаном. Думал, ради выкупа. Его семья была состоятельной, дед – начальник тюрьмы. А у меня уже никого из родных не осталось, отец погиб в море… Я боялся! За меня бы никто не пришел заступиться, не заплатил бы выкупа. Я думал бежать… Думал, позже стащу ключи у санитаров, а сейчас надо притвориться идиотом.

Панчо Эспландиу закрыл глаза, меж сомкнутыми белесыми веками блеснули слезы.

– Мне пришлось притворяться идиотом всю жизнь, – со вздохом проронил он.

Они молчали несколько минут.

– Почему вы решили, что Видаль был втянут в дело с похищениями против своей воли? – спросил Тео.

– Я слышал, как они ругались. Видаль казался недовольным Дюраном, но был вынужден подчиняться. Его рыльце было в пушку – он занимался изучением механизмов памяти, а методы, что он использовал, нельзя назвать человечными. Он действовал за закрытыми дверями, сформировал специальное отделение. Профессор считал, что все это он проделывает с бездомными, что он чист перед Богом, что вынужден скрываться лишь потому, что его бы никто не понял, а метод его сочли бы варварским… Они держали нас в ящиках без движения, перекрывали доступ воздуха, доводя едва не до комы, держали связанными неделями, при этом надев наушники…

– С «Божественной комедией»?

– Не только. Я слушал странные рассказы про цирк, про разных артистов, про индийца… Это впоследствии оказалось воспоминаниями Адрио. Он пытался заставить меня чувствовать то, что пережил сам. Я слушал бесконечные часы бубнение Дюрана. Эти огромные наушники… При одном только их виде хотелось лезть на стену. Да все время наши головы были оплетены какими-то проводами. То энцефалографа, то аппарата электрошока, то магнитофона. Они денно и нощно считывали сигналы мозга. А потом мучили вопросами о том, что мы помним. Адрио или профессор Видаль садились напротив пациента. Тот весь в проводах, мычит. Тикающий звук прибора – точно где-то вода капает в углу тюремной камеры. Кто ты и откуда, помнишь ли свою мать, отца, кого-то из родных, детство, учебу, служил ли в армии, кем работал и верен ли Фаланге? Просили петь гимн «Лицом к солнцу», читать молитвы. И я тоже через все это прошел. Они ждали, когда я начну вспоминать. Но я знал, что стало с Жоаном. И я очень хорошо изображал из себя идиота, только бы не вернуться туда, куда вернули Жоана, чтобы превратить его в того безумца, каким он стал… В конце концов они перестали меня стесняться и часто при мне обсуждали работу. Сначала, конечно, их смущали данные энцефалографа. Но потом они свыклись. Ведь мозг – загадка. Они свыклись с мыслью, что им не удалось вернуть мою память, как это получилось с Жоаном. Я целыми кусками пересказывал тексты, которые прослушивал. Эти тексты и были моей памятью. Именно поэтому, наверное, я не выдал себя… От страха зарыл свою личность так глубоко внутрь моего сознания, что она во мне растворилась.

– Как вы объясните то, что вас и Франсиско Роблеса