Прах Барселоны - Джулия Лионе

Мой освободитель явился на следующий день, чтобы приступить к своим обязанностям новенького. Помимо трех дрессированных псов, у него была ганноверская лошадь – серая с черной гривой.

Впервые я с интересом выглянул из-за кулис, чтобы посмотреть номера этого странного человека. Он был не только прекрасным наездником – выполнял ловкие трюки джигитовки, но еще оказался и смешным клоуном. В компании своих собачек, которые действительно будто бы читали мысли, он исполнял множество изящных трюков, от которых зал хохотал до упаду. Вместе с ним мне открылся цирк с другой стороны. Я будто вылез из раковины, в которую меня загнал Клоп. Я увидел акробаток – и когда они только успели появиться? Милые, воздушные девушки! Еще у нас, оказывается, были дрессированные ламы. А свиньи давно исчезли.

Вечерами я смотрел представления, днем меня обучали ключу. Мой новый патрон позаимствовал его из какой-то ученой русской книжки. Он знал иврит, русский и санскрит, он объездил всю Индию, а искусству верховой езды обучался на Кавказе! Я долго не мог понять, кто он такой. Все его звали сеньор Визард. Не скоро я догадался, что «визард» – просто «волшебник» по-английски. Волшебник страны Оз.

– Секрет чтения мыслей совершенно прост и заключен в хорошей памяти. Вот книга. – Он помахал перед моим носом потрепанным изданием со славянскими буквами. Впрочем, тогда я не знал никаких букв, не умел ни читать, ни писать, да и разговаривать толком, потому что свой досуг проводил, забившись в какой-нибудь темный угол, дрожа от ужаса и боли. А его метод состоял в том, чтобы говорить. Я должен был называть предметы, которые бы он извлекал из карманов зрителей, причем каждый предмет соответствовал слову, совершенно никак с ним не связанному.

– Я подсмотрел свой ключ в этой книжке. Ее написал ученый! Русский академик Бехтерев. Он уже давно умер, поэтому не будет возражать, если я воспользуюсь методом, который он здесь упоминает. Знаешь, как книжка называется?

Я отрицательно качнул головой, испуганно на него глядя. Его лицо выражало нарочитую загадочность.

– «Гипноз, внушение и психотерапия»! Психотерапия! Это потому, что даже в науке есть доля чудес. Чудеса есть повсюду! Ты любишь фокусы?

Фокусы я ненавидел. Фокусы для меня означали боль, страх, невозможность защититься и обреченность. Я был реквизитом фокусов уже несколько лет. И, только начав общение с этим человеком, понял, в каком кошмаре существовал. Который, впрочем, тогда еще не кончился. Номер с распутыванием сняли по просьбе сеньора Визарда, но череда клиентов, которые платили директору за кулисами, не иссякла.

Заметив отвращение, неизбежно возникающее на моем лице при этом слове, он беспечно воскликнул:

– Ты судишь поверхностно. Если ты не нашел ничего хорошего – значит, не заглянул вглубь. Чудеса повсюду!

Это было кредо его жизни.

Метод, который описал в потрепанной книжке русский академик, принадлежал некоему доктору Штаркеру, у которого была дочь София.

Я должен был исполнять то же, что и эта София.

Девочка выходила на сцену, ей завязывали глаза, и, несмотря на то, что она оставалась слепа, она могла сказать, какой предмет вынул ее отец из кармана того или иного зрителя. А этот хитрец, размахивая блокнотом, или портсигаром, или наручными часами, говорил: «Ну милая, что же это у нас?» И та отвечала: «Коричневый портсигар с семью папиросками марки «Османдо». Слово «ну» соответствовало слову «коричневый», «милая» – означало «портсигар», «что же» были «папиросками» и так далее.

Я начал заучивать этот объемный словарь и тотчас слег с мозговой горячкой. Меня колотило, я не мог ни есть, ни пить, нутро горело огнем, а едва Визард появлялся с фонарем в руке в углу шатра, где я от него прятался, у меня начинался настоящий припадок.

Однажды он пришел одетый не в свой зеленый сюртук, а в строгую коричневую тройку с галстуком, и я его не сразу узнал без цилиндра. Он взял меня за локоть, оглядел и серьезно произнес:

– Поехали, покажу тебя врачу. Он мой знакомый, бояться нечего.

Впервые в жизни я покинул территорию шапито и очутился в машине марки «Форд». До того я таких изящных автомобилей и не видел. Мы передвигались на грузовиках. Врач оказался очень любезным, он налил мне в рюмку какой-то напиток, после которого я ощутил себя самым счастливым существом на свете и тут же заснул прямо на кушетке.

А проснулся на больничной койке.

Мне сообщили, что операция прошла успешно, что мне нанесли несколько швов и встану я уже через неделю. Визард навещал меня каждый день, велел слушать людей, которые со мной лежали в палате, и запоминать слова, которые они произносили. Люди были похожи на публику в цирке. Только они не хлопали в ладоши, и я слышал, как они болтают. А говорили они без умолку, даже ночью. За неделю мое тело превратилось в одно большое ухо, я копил слова, собираясь потом спросить сеньора Визарда, что каждое из них значит. Но одна фраза мне запомнилась больше всего. Ее произнес сам Визард, когда стоял за дверью палаты и разговаривал с моим врачом. Он сказал: «Да, я прослежу, чтобы больше к нему никто и пальцем не прикоснулся».

Эти слова я понял интуитивно. Они означали, что теперь у меня есть защитник.

Директор Клоп часто говорил про своих лошадей, чтобы к ним никто и пальцем не прикасался. У него три гнедых арабских скакуна. Для Визарда я стал таким же ценным, как один из скакунов директора. И я решил, что все же надо одолеть его словарь-ключ, которым владела загадочная София. Так бы я смог выразить ему свою благодарность.

Часто я вспоминал нашу с ним первую встречу. И теперь многое из сказанного им тогда открывалось с новой стороны, являло какую-то новую истину. Я хотел попросить его отвезти меня к моей матери, которая находилась в заведении, подобном этому. Я спросил у доктора, что такое «дом для умалишенных». И, объясняя мне, он обвел рукой палату, сказал: «Что-то вроде этого заведения, но только это венерологическое отделение, а дом для умалишенных – психиатрическое».

Выписали меня теплым летним днем, и я опять прокатился на замечательном «форде». Визард не повез меня обратно в шапито, а велел водителю ехать в парк. Форд долго взбирался на холм и остановился у чугунной ограды огромного сада, в глубине которого возвышался старинный особняк с башней. Мы прошли внутрь, минуя аккуратно подстриженные деревья, белые скульптуры. Под ногами шуршал гравий. На крыльце нас встретил почтенный мужчина в строгом костюме, он назвал Визарда сеньором Вергилио. Позже я оценил и этот финт судьбы. Мой спаситель – это Вергилий, который вывел меня из Ада.

Вергилио Ромеро был из семьи каких-то очень знаменитых промышленников. Зайдя в его