Прах Барселоны - Джулия Лионе

X

Волшебник и его дрессированные Черти

Тяжелое свинцовое небо разверзлось и вместе с потоками дождя выбросило на свет дитя. У него нет родителей, нет имени, лица, голоса. Это пустой кусок плоти. Или глины. Грязи. Он – как Голем: не жертва и не злодей, не мужчина и не женщина, одновременно все и сразу.

Я долгое время себя так и ощущал – некой субстанцией, подверженной невероятным деформациям. Такие не выдержал бы и мрамор, бетон или даже алмаз. Чтобы выжить, нужно быть глиняным. Или даже тальком… А вы знали, что самым мягким минералом в природе по шкале Мооса является тальк? Тот самый сыпучий порошок, почти пыль, которым папаша Лурье – наш силач, припудривает себе руки, прежде чем браться за гири, гантели и бревна. Я был этой пылью.

Сначала я считал, что родился в кругу бродячих циркачей. И первое, что услышал:

– Этот малыш похож на индийца.

– Да ему хоть сейчас усы нарисуй, обмотай голову тюрбаном, и он будет точь-в-точь факир.

– Что ты хочешь от шестилетнего ребенка? Чтобы он дрессировал змей? Даром мы его, что ли, кормим? Отнеси акробатам, пусть научат гнуться, через месяц дадим номер «Мальчик-змея».

И через месяц мальчик-змея с несколькими переломами и растяжениями давал номер, который вскоре стал гвоздем программы. Я долго держался на вершине славы… пока к нам не примкнула троица уродцев с ребенком моего возраста, у которого была врожденная гиперподвижность суставов, а меня не отправили в отставку. Я стал звездой, но лишь на пару недель. Две недели для ребенка – вечность! Меня кормили досыта, почти не бранили, выдали приличную одежду…

Но появился тот, чье место я несправедливо занимал, и все вернулось на круги своя.

Интересно устроена человеческая психика. Я только сейчас понимаю многие вещи, принявшись изучать психиатрию. Раньше же, до того, как попал к акробатам, меня совершенно не волновало, где я, что на мне надето, чем питаюсь, что вижу, что слышу.

Попал к акробатам – это, конечно, сильно сказано, ведь они обитали в палатке, разбитой в двух шагах от загона для дрессированных свинок, вместе с которыми я жил и с которыми делил ясли. Мне говорили, что меня вскормила одна из них, но я этого не помню. Мне говорили, я прямо в луже и родился, материализовался из грязи. Но вскоре я начал догадываться, подобно сыщику, который использует дедукцию, что очутился с этими розовыми спинками, будучи постарше. Это доказывает развитость моей психики. Она не была полностью уничтожена, поскольку в первые три года жизни у меня имелись нормальные условия существования – любящие материнские руки, крыша над головой, кроватка. Все это было, совершенно точно, я в это верю до сих пор. Нет, я в этом убежден.

Акробаты пробудили во мне уснувшую генетическую память. С ними я стал вспоминать, что я – человек, а не животное. Говорить, ходить на ногах и есть из ложки научили меня они, хотя их способы обучения были довольно болезненными. Чтобы стать гибким, подобно лиане, нужно научиться терпеть физическую боль. И лучше всего это делать в детстве.

Сейчас, когда я вижу, как ломаются люди под пытками, понимаю, что им недоставало учителей, подобных моим.

Но как бы я ни старался им угодить, я не мог быть таким же великолепным, как тот, кто меня заменил в моем первом номере. Чтобы достичь его совершенства, мне пришлось бы ломать единственную часть тела, которую не тронули акробаты, – позвоночник. Так уж вышло, в этом предмете, похожем на палку, заключена чудесная сила жизни, называемая спинным мозгом. Вы знали, что, если выстрелить в лоб в упор, можно выжить, а если прострелить место, где спинной мозг врастает в головной, – мгновенная смерть?

Он так изгибал свой спинной мозг, что умер прямо во время представления. О номере пришлось забыть. Мы собрали наш расцвеченный в желтую, зеленую и розовую полоску павильон с такой скоростью, с которой лишь ночные красавицы прячутся от рассветного солнца, и дернули из города, пока полиция не прознала о происшествии. Мертвый мальчик ехал в моем фургоне. Я смотрел на его синевато-неподвижное лицо и думал: до чего это легко у него вышло: раз – и мертвый. Ничей теперь. Ему не нужно больше гнуть спину.

Когда он начал разбухать – мы отъехали далеко от Барселоны, – его обернули в тряпки и похоронили у дороги. Я не мог оторвать глаз от него. Смотрел на серый куль и на то, как сыплются на него земля и камни. Это вызвало у меня интересные чувства: я малодушно радовался случаю, который избавил меня от конкурента, завидовал его отстраненности, но и боялся. А чего – не понимал. И до сих пор не понимаю, хотя имею диплом врача…

Оставшиеся без «змеи» клоун-карлик и фокусник-горбун взяли меня к себе, чтобы обучить новому номеру, который они подсмотрели у Гудини[8]. Меня обматывали веревками, опускали в стеклянную коробку, накрывали тканью, и через десять секунд я должен был из нее вылезти. Секрет был до смешного прост – узлы, которыми меня обвязывали, напоминали петли английской резинки, их достаточно легко распутать. Едва дернешь за конец – они распускались, как старый шарф. Но не тут-то было.

Наш директор воспротивился. Дескать, это глупый фокус, и люди быстро раскроют обман. Тогда горбун отвел директора в сторону, зашептал что-то ему на ухо. Толстый коротышка Клапарэд (которого все звали господин Клоп) на глазах светлел своим несимметричным, заплывшим жиром лицом.

И номер оставили. Добавив к нему лозунг: «А все, кому показалось, что мальчишка мухлевал, мы приглашаем за кулисы, где он откроет секрет за пятьдесят песет». Нужно ли сообщать, что гостями были только мужчины, что узлы были настоящими, а открыть секрет пришлось лишь раз – полицейскому, который получал проценты с незаконной деятельности Клопа.

Номер имел успех. А я поднялся на новую ступень в способности преодолевать боль. Правда, к ней добавилось и отупение. Вися в этих веревках и глядя на лужицу рвоты под собой, я чаще вспоминал