Прах Барселоны - Джулия Лионе

Сейчас, когда я изучаю работу головного мозга, опыт этот мне помогает понять способы защиты, к которым прибегает психика подвергшегося физическому насилию.

Но я будто заранее о них тогда знал, об этих механизмах защиты, – ощущал, как меня накрывает серым покрывалом забвения, но не давал ему овладеть моим сознанием полностью, всегда оставляя зазор для рефлексии. Это еще раз доказывает, что первые годы своей жизни я прожил в довольстве. Первые годы жизни ребенка – самая, на мой взгляд, важная часть существования. Именно тогда конструируются условные рефлексы, самосознание, самость.

Однажды ко мне явился человек с тремя собаками. Это были лайки, и он называл их Чертями. Он явился, точно небожитель, в облаке света, который лился откуда-то справа. Подняв голову, я различил фигуру господина Клопа в неизменном фраке, тот держал фонарь, а лицо его было обеспокоенно.

– Ну и как он должен выпутаться? Хотел бы я посмотреть, – звонким голосом сказал этот человек в облаке света фонаря, который бил мне в глаза. Голову было сложно поднять из-за несуразности позы: ни дать ни взять – комар в сетях паука.

– Сеньор поначалу все не так понял. Но я думаю, теперь-то сеньору все ясно? – лепетал директор, переминаясь с ноги на ногу. – Ну, я пошел. Приятного вечера!

– Нет. Давайте-ка вот как поступим. Примите еще сто песет, а я все же попробую его распутать. Если уж вы утверждаете, что на самом деле выпутаться мальчик сам не в состоянии. Интересно, в чем же секрет? В чем же фокус и задумка вашего номера?

И тут странный человек вышагнул из божественного облака, и я его увидел целиком. Это был то ли дрессировщик, то ли фокусник. Зеленый вельветовый сюртук, малиновые бриджи, полосатые гольфы и коричневые туфли с длинными узкими носами, а на лохматой темноволосой голове – желтый атласный цилиндр. Лицо его не было раскрашено, словно у артиста цирка. Оно у него оказалось тонким, аристократичным и умным. Как у молодого ученого, который зачем-то напялил одеяние циркача.

Он постоял возле меня, обхватив одной рукой плечо, другой подперев подбородок, поцокал языком. Потом попробовал отвязать пару узлов. Он старался с таким лицом, будто пытался разделаться с логической загадкой. Директор при этом стоял в стороне и, по-прежнему держа в руках фонарь, с нелепым видом смотрел на этого чудака, явившегося для того, чтобы удовлетворить не свою похоть, а любопытство.

– Итак, я сбит с толку. Здесь все узлы – английские. Их не развязать за то время, за которое мальчик это делает на арене.

– Ну разумеется, сеньор! Сейчас они английские. В этом и секрет! – начал нервничать директор. Окончательно выйти из себя ему мешали сто песет, которые он получил сверх положенных пятидесяти и сжимал в своей потной ладошке.

– В чем? Растолкуйте наконец!

– Чтобы вы проверили, насколько крепок этот парень.

– Ребенок, – уточнил дрессировщик с лицом ученого. И обратился ко мне: – Сколько тебе лет, юный Гудини?

У меня вырвался какой-то нечленораздельный звук тогда совершенно рефлекторно. Я вложил в него неосознанную мольбу о спасении и сразу же в страхе глянул на Клопа. Тот начал беспокоиться еще больше, что чудак вовсе не чудак и что все прекрасно понимает.

– Он, что же, и ответить не может? Ужас.

– Вы из полиции? – побелел Клоп. – Вы что… новенький? Вы сыщик? Вас кто-то нанял, подослал? Мы можем договориться! Я уверен! Прошу вас, давайте пройдем в мой шатер, у меня припасена на такой случай бутылочка чудесного шабли. Вот ваши деньги, мне ничего не нужно. Мы могли бы договориться!

Человек в желтом цилиндре отверг деньги, он смотрел на меня, склонив голову набок, точно с таким же удивительно умным видом, какой демонстрировали его чудесные бело-бурые хаски, послушно восседавшие вокруг него, точно три пушистых телохранителя.

– Я не из полиции, что вы! – воскликнул он. – Я медиум, специалист по чтению мыслей. Мне нужен ассистент. И я хотел бы купить его у вас.

Клоп моментально собрал лицо в недовольную кучу.

– В таком случае я попросил бы вас удалиться! Мы не продаемся.

– Однако ребенку нечего делать в веревках, это ведь жестокость, от которой стынет в жилах кровь. Я бы мог предложить ему другой вид деятельности. Ну сколько он протянет? Не сегодня-завтра полиция перестанет вас покрывать. Барселона постепенно очищается от послевоенной скверны, зреют профсоюзы и социальные службы. Они у вас отнимут его. Отнимут, а вас посадят за детскую проституцию.

– Мы даем свои представления только летом. В Тибидабо полиция редкий гость.

– Вы никогда прежде не давали номеров по чтению мыслей?

Директор поморщился и не ответил.

– В городе, на Параллели, есть только два конкурента, собирающие по шестьсот песет в неделю за такие номера. Первая пара: русские – отец с дочерью. Вторая: мадридский фокусник с попугаем. А у меня трое Чертей – это мои собаки, они телепаты. А еще у меня есть лошадка – Карменсита, она тоже умеет читать мысли на расстоянии и изящно отбивает копытцем столько раз, сколько понадобится. Я обучу этого мальчика за месяц своему ключу. Выручку за представления с животными готов полностью отдавать вам. Но когда настанет звездный час нашего юного героя, который из Гудини перевоплотится в Мессинга[9], оплата – пятьдесят на пятьдесят. Я сделаю ваш балаганчик знаменитым на весь мир! И без этих ваших пошлостей.

Директор слушал с мерзким лицом человека, который собирался торговаться.

– Нет, – сказал он. – Можешь убираться вместе со своими чертями и лошадью. У меня нет места пристраивать твой зоопарк.

– Сорок на шестьдесят.

– Восемьдесят на двадцать.

– Семьдесят пять на двадцать пять, и я вам открою тайну рождения этого мальчишки!

У директора сузились глаза.

– Что за тайна?

– В каком году он попал к вам? В сорок восьмом?

– Ну где-то так…

– Вам его подбросили, к свинкам в ясли в трехлетнем возрасте, верно?

– Это вы могли выяснить у Сары, нашей хиромантки. Она его выходила.

– Я не у Сары это выяснил. В сорок восьмом по доносу расстреляли морского капитана Анхеля Ромеро, который тайно женился на коммунистке Марии Каррера в сорок пятом. Его жестоко пытали и убили, а ее упекли в психушку, поскольку она была позорным пятном на светлом имени семьи Каррера. Мария – дочь Эрнесто Карреры, – начальника одной из самых крупных тюрем Барселоны, он принимал у себя в особняке самого Франко. Так вот этот двенадцатилетний юноша – их сын!

– Откуда вам это известно? – Брови директора поползли наверх.

– Оттуда. Так что? Сорок на шестьдесят?

Так я узнал, что когда-то был лишен материнских объятий и тепла семейного очага. И поклялся найти мать, которая продолжала отбывать наказание за политические взгляды в доме для