Прах Барселоны - Джулия Лионе

Пальярес откинулся на спинку стула и долго молчал.

– Я отдаю себе отчет в том, что он идет на контакт лишь потому, что считает меня одним из подозреваемых, – вздохнул он наконец. – И неизвестно, кто из нас кого сканирует. Тем не менее мне удалось заронить в его голову зерно сомнений. Он стал сомневаться в иррациональности своего подхода к собственной личности, к тому, каким себя видит и как воспринимает. Вы же сами, наверное, понимаете, что его деструктивное мышление в отношении себя вредит не только ему, но и окружающим. Он считает себя недостойным, вечно во всем виноватым и абсолютно уверен, что не заслуживает жизни.

– Как вы это поняли? – вырвалось у Джоаны. Она начинала подпадать под этот доверительный тон ректора.

– Посмотрите, как он близко принимает к сердцу любую смерть! Каждую он отмаливает, будто сам убил. За каждую он накладывает на себя какую-нибудь епитимью, подставляя себя под пули, чтобы искупить грехи, существующие лишь в его голове. Он готов брать на себя грехи других. Он болен.

– Тео вовсе не болен. Он просто… все доводит до конца. У него нет ни одного висяка, это так. – Джоана смягчила тон и отодвинула чашку к краю стола, сделав жест подбежавшему официанту, чтобы тот ее унес. – И да, он актер, да, легко меняет линию поведения, если требуется. И дело не в иезуитах, а в том, что этого порой требует служба. Немного психопат – соглашусь. Как и любой профи. Но не больной. Я много общаюсь с Гаэлем, аналитиком, который знает его с академии. И он бы заметил за десять лет знакомства диагноз. Вы должны успокоиться и довериться нам.

– А антидепрессанты? От которых он сейчас решил отказаться. Поймите наконец. Это не шутки! Нейрохимия мозга – не шутки.

– Даже если он принимал что-то из ингибиторов обратного захвата серотонина, это не преступление века. И, как вы говорите, если нейрохимия мозга – не шутки, то его поведение давно бы его сдало с потрохами. А так… Тео неплохо справляется.

– Вы в этом уверены? – Ректор подался вперед, заметно нервничая. – Не потому ли он посчитал важным поселить вас отдельно, чтобы вы не видели, как он мучается от синдрома отмены?

– Нет, он сделал это, чтобы я присматривала за вами, – парировала Джоана.

– Вы защищаете его, потому что уже влезли в отношения с ним.

– Это сугубо деловые отношения.

– Нет, вами движет материнский инстинкт. И что-то большее, чему вы благоразумно не даете возможности развития.

Джоана покраснела.

– Если вам неприятен этот разговор, мы можем его не продолжать. Но вы должны понимать… – Ректор заломил руки. – Я доверяю вам детей!

– Имеете ли вы сами какое-либо отношение к тем студентам, которые покончили с собой? – подняла на него глаза Джоана. Она не собиралась сдаваться. – Вы беседовали с ними так же, как с Тео? Выведывали их тайны, копались в их биографиях?

– Ни один из тех, кого я принимаю на своей кушетке в рамках программы «Жить дальше», не совершал попыток самоубийства, – отрезал тот.

Джоана задержала на нем пристальный взгляд, пытаясь проникнуть в глубины его души, подсознания, следила за сигналами невербалики. Ректор взял на себя какую-то негласную обязанность пасти студентов. Что не так с этой ситуацией? Может, просто преподаватели ранее никогда не нисходили до проблем студентов? Может, это хорошо, даже отлично, когда глава учебного заведения берет на себя роль некоего доброго Дамблдора, готового выслушать каждого своего ученика?

– Ваша деятельность… – с осторожностью начала Джоана. – Она официальная?

– Нет, для университета нет, – сказал он со вздохом бессилия. – Я всего лишь исповедник, никаких записей, диагнозов. Я пытаюсь не быть равнодушным.

– Есть ли у вас свои дети?

– Сын. И внук.

Эстеве Пальярес отклонился на спинку стула, его лицо стало каменным, мышцы шеи напряглись, уголки губ смотрели вниз. Ага, задели больное место. Дрожащей рукой он подхватил бокал и сделал большой глоток.

Его спасло эсэмэс, пришедшее на телефон Джоаны: Тео сообщал, что Аурели пойман. И вправду, долго за ним не бегали, взяли в ближайшем баре.