Призраки Белого Мыса - Олеся Павлова

— Кто-то подновил, — сказал он. — Денис был прав.

— Но зачем? — спросила Евгения. — Кому нужно реставрировать роспись в заброшенном доме?

Никто не ответил, да ответ и не требовался. Все и так понимали: это не реставрация, а что-то другое. Дом ухаживал за собой сам, или кто-то внутри него делал это — кто-то, кому было важно, чтобы цветы на стенах оставались живыми.

Ульяна чуть замедлила шаг, пропуская Ивара вперёд, и в этот момент луч её фонарика скользнул по стене. И она увидела тень. Она была женской — тонкая талия, покатые плечи, пучок волос на затылке. Тень колыхалась в такт пламени, но пламени не было. И мелькнула она всего на секунду — Ульяна моргнула, и стена снова была пустой, только облупившаяся штукатурка и блёклые цветы. Она стояла и смотрела в пустоту. Сердце колотилось. Тень была похожа на мать. Тот же силуэт, та же причёска, тот же наклон головы — чуть влево, как мать всегда наклоняла, когда задумывалась. Ульяна знала, что этого не может быть. Знала, что мать пропала в другом месте, за сотни километров отсюда. Но дом уже тянулся к ней — осторожно, пробуя, как пробуют воду пальцем, прежде чем войти.

Она ничего не сказала остальным. Просто пошла дальше, стараясь не смотреть на стену, где только что колыхалась тень.

Они дошли до гостиной. Камин, выложенный зелёным изразцом, был холодным и забитым палой листвой, мебель почти не сохранилась — остов дивана, перевёрнутый стул, груда тряпья в углу. И посреди комнаты, на полу, лежал телефон.

Ивар подошёл первым, присел на корточки, поднял находку и повертел в руках.

— Тот самый, с царапиной. Денис нашёл его здесь и сунул в карман. — Он нажал боковую кнопку, но экран остался чёрным. — Мёртвый. Может, в городе удастся что-то вытащить.

— Симка цела? — спросила Ульяна, заглядывая через его плечо.

— Цела. Но без зарядки не проверишь.

— Я займусь, — сказала она, протягивая руку. — Когда вернёмся.

Ивар молча отдал ей телефон. Ульяна сунула его во внутренний карман куртки, рядом с блокнотом.

— Если он забрал телефон с собой, то почему тот снова лежит на полу? — нахмурилась она. — Он что, вернулся и положил его обратно?

— Или телефон вернулся сам, — негромко сказал Артём.

Повисла пауза. Глеб почувствовал, как холодок пробежал по спине. Вещи не возвращаются сами по себе, но в этом доме, кажется, у всего были свои правила.

— Значит, Денис ушёл отсюда без телефона, — подытожил Ивар. — По своей воле или нет — другой вопрос.

Евгения вошла в гостиную последней и сразу поняла: здесь что-то не так.

Дело было не в камине, не в остове дивана, не в телефоне, который Ивар уже поднял с пола и вертел в руках. Дело было в запахе. Под слоем сырой штукатурки и мышиного помёта, под сладковатым ландышем, который уже начинал проступать, Евгения различила третий запах — резкий, химический, невыносимо знакомый. Формалин.

Она замерла. Формалин в заброшенном доме — это невозможно. Он не мог сохраниться здесь, ему неоткуда было взяться. Но запах был. Он ударил в нос, и на секунду Евгения перенеслась обратно — в лабораторию, к микроскопу, к полке с образцами, которые исчезли на следующий день после её доклада. Ей показалось, что ещё немного — и она увидит их: прозрачные баночки с надписями, тонкие стёкла, залитые парафином, и в каждом — та самая паутина, оплетающая нейроны. Она тряхнула головой. Запах пропал. Остался только ландыш. Евгения ничего не сказала. Но рука сама потянулась к аптечке — проверить, на месте ли ампулы. На месте. Она пересчитала их — и пошла дальше.

Снова наступила тишина, и в этой тишине они все услышали это — запах. Слабый, едва уловимый. Ландыш. Он появился ниоткуда, просто просочился в воздух, как вода сквозь ткань: сладковатый, приторный, с лёгкой гнильцой. Запах не просто висел в воздухе — он двигался, медленно обволакивал каждого, подбирался к лицу, заставляя дышать глубже против воли. Глеб переглянулся с Иваром, и тот коротко кивнул — он тоже почувствовал. Ульяна прижала руку к лицу, будто пытаясь отгородиться, а Евгения замерла, прислушиваясь к чему-то внутри себя.

— Это духи, — сказала она. — Старые, очень стойкие, но они не могли сохраниться сто лет.

— Значит, они не старые, — отозвался Ивар. — Они здесь и сейчас.

Ивар достал портативный тепловизор и медленно повёл им по комнате. На экране проступили тёмно-фиолетовые пятна — зоны аномального холода в углах, где тени сгущались особенно плотно. А на стене, в том месте, где краска была свежей, тепловизор показывал слабое, едва заметное свечение, словно краска сама излучала энергию.

— Холод, — коротко сказал он. — И что-то ещё. Краска фонит в инфракрасном. Она теплее, чем должна быть, ненамного, но достаточно, чтобы заметить.

Глеб подошёл к стене и коснулся свежей краски пальцем. Холодная. Но тепловизор утверждал обратное.

— Она не физически тёплая, — пояснил Ивар. — Это аномалия. Как будто краска «помнит», что была нанесена недавно, и транслирует это в инфракрасном спектре.

Артём, стоявший у окна, вдруг напрягся.

— Свет, — сказал он коротко.

Все обернулись. За окном по-прежнему было серое утро, но в комнате стало темнее — не резко, не пугающе, а будто кто-то медленно прикрывал ставни, которых не было. Сумрак сгущался, тени в углах становились глубже и длиннее, словно в комнату вползало что-то живое и тёмное, а лучи фонариков делались короче — свет увязал в этом сумраке и не мог пробить его до конца.

— Уходим? — спросила Ульяна, и Глеб впервые услышал в её голосе страх.

Он хотел сказать «да» — это было разумно, правильно, безопасно, — но вместо этого произнёс совсем другое:

— Нет, мы только начали. Ивар, камеры. Артём, проверь лестницу. Мы идём наверх.

***

Лестница встретила их тем же стоном, что и парадная дверь. Ступени прогибались под весом, перила были холодными и влажными. Глеб поднимался первым, за ним Ульяна, потом Евгения и Артем, Ивар замыкал. На двенадцатой ступени Глеб остановился, потому что перила под его рукой оказались тёплыми. Он отдёрнул ладонь, снова коснулся — холодные,