Призраки Белого Мыса - Олеся Павлова

— Забирает куда? — спросила Евгения.

— Не сказал. Только добавил: «Она ждёт. И дождётся». Я тогда мальчишкой был, посмеялся. А теперь вот сижу здесь и думаю — зря смеялся.

Повисла пауза. Глеб посмотрел на усадьбу, тёмную и молчаливую, и ему показалось, что в одном из окон на секунду мелькнул свет. Он перевел взгляд на Ивара и подумал о том, как мало они знают друг о друге. Команда, собранная для расследования, — но что связывает их, кроме общей цели? Общая цель — это много, но недостаточно. Чтобы доверять, нужно знать. Чтобы знать, нужно говорить. А говорить никто из них не умел. Или не хотел. Или боялся.

Глеб взглянул на Ульяну. Она сидела, обхватив кружку с чаем обеими руками, и смотрела в огонь. В отблесках пламени её лицо казалось старше и одновременно беззащитнее — словно костёр высвечивал что-то, что дневной свет прятал.

— О чём думаешь? — спросил он негромко.

Она не ответила сразу.

— О матери. Она где-то здесь была. Не в этом доме, но где-то рядом. Я чувствую.

— Чувствуешь — или знаешь?

— Не знаю. — Она наконец повернулась к нему. — Но, кажется, скоро узнаю.

Артём, сидевший чуть поодаль, пошевелился.

— Завтра, — сказал он. — Всё завтра. Сегодня — отдых. Ночью в дом не суёмся. Первое правило: не лезь туда, где темно, пока сам не отдохнул и не увидел место при свете.

— А если при свете оно выглядит так же? — спросила Евгения.

— Тогда тем более не лезь.

Глеб проводил взглядом Ульяну, скрывшуюся в палатке, и остался у костра один. Угли подёрнулись седым пеплом, но жар ещё дышал в лицо. Он смотрел на усадьбу — чёрный силуэт на фоне белесого неба, — и в памяти всплыла старая семейная история. Его мама — та самая внучка Зинаиды Петровны — нашла в сундуке пожелтевшую фотографию и спросила у прабабки, что это за дом. «Не знаю. Не помню», — ответила та, и это была единственная ложь в её жизни. Теперь он стоял здесь, у подножия холма, и знал то, о чём прабабушка молчала до конца дней.

***

Они разошлись по палаткам, когда сумерки окончательно сгустились — насколько это возможно в белую ночь. Небо оставалось светлым, но лес вокруг стал чёрным, и усадьба на холме превратилась в силуэт, ещё более зловещий, чем днём. Ни одного огонька в окнах. Ни одного признака жизни. Глеб лежал в спальнике, закинув руки за голову, и слушал дыхание Ивара — ровное, спокойное, как у человека, который умеет засыпать в любых условиях. Сам он заснуть не мог. Мысли крутились по кругу: Денис, прабабкин дневник, Вера Штальберг, Ульяна. Особенно Ульяна.

Он вспомнил её лицо у костра — открытое, незащищённое. Вспомнил, как она сказала про мать. «Она где-то здесь была. Я чувствую». И как посмотрела на него — не как на руководителя, не как на коллегу, а как на человека, которому можно доверить даже то, что не укладывается в слова. Он запретил себе думать об этом. Запретил, и всё равно думал. Снаружи было тихо. Та самая «глухота», которую он впервые почувствовал ещё на подъезде, теперь стала абсолютной. Ни треска веток, ни шороха травы, ни крика ночной птицы. Даже костёр, который Артём залил водой перед сном, перестал потрескивать почти мгновенно, будто само пламя торопилось замолчать.

Глеб закрыл глаза. Попытался представить что-нибудь приятное — море, горы, что угодно, только не этот лес. Перед внутренним взором встало лицо Ульяны. Он резко открыл глаза. В палатке было темно, но сквозь ткань просачивался бледный свет белой ночи. Глеб повернул голову. Ивар спал — или делал вид, что спит, — его дыхание оставалось ровным. Глеб снова закрыл глаза и на этот раз провалился в тяжёлый, вязкий сон без сновидений.

Проснулся он от того, что кто-то тряс его за плечо.

— Глеб. Проснись.

Это был Ивар. Он сидел на корточках у входа в палатку, и в сером предрассветном свете его лицо казалось вырезанным из дерева — жёсткое, с резкими тенями.

— Ты слышишь?

Глеб услышал шёпот. Он доносился из женской палатки — невнятный, быстрый, как будто кто-то говорил без остановки, не делая вдохов. Два голоса. Или три. Они перебивали друг друга, накладывались, и в этом потоке невозможно было разобрать ни слова, только интонацию. Умоляющую. Жалобную.

— Это не Ульяна и не Евгения. У них голоса другие.

Глеб выбрался из палатки и подошёл к женской. Полог был задёрнут, но изнутри пробивался слабый свет фонарика.

— Ульяна? — позвал он.

Шёпот смолк мгновенно — как будто кто-то зажал рот ладонью. Через несколько секунд полог отдёрнулся. Ульяна сидела на спальнике с фонариком в руке, бледная.

— Кто это был? — спросила она.

— Мы думали, вы.

— Это не мы. — Евгения приподнялась на локте, полностью одетая, как будто и не ложилась. — Я слышала. Кто-то шептал прямо за стенкой. Женский голос. Или детский. Один умолял, другой… приказывал.

— Что приказывал?

— Я не разобрала. Но это были слова, а не просто шум.

Они замолчали. Глеб прислушался. Тишина стояла абсолютная — даже дождь перестал.

А потом дверца «буханки» хлопнула, и к костру подошёл Артём. Он был в ботинках и накинутой на плечи куртке — явно не спал.

— Тоже слышал? — спросил Ивар.

— У меня в машине тихо, — сказал Артём. — Но я вышел проверить периметр. И у палатки стоял звук. Как будто кто-то дышал с той стороны.

— С какой стороны? — спросила Евгения.

— Со стороны дома.

Все переглянулись. Артём присел на корточки у кострища и принялся раздувать угли — спокойно, буднично, как будто ничего особенного не произошло. Но пальцы у него дрожали.

— Дышать — это не шёпот, — сказала Ульяна.

— Нет. — Он поднял глаза. — Шёпот я слышал раньше. Минут десять назад, когда обходил поляну. Шёл от земли, из-под корней.

— И ты не сказал? — Евгения уставилась на него.

— А что говорить? Вы бы не услышали. Звук был слабый, я сам едва разобрал. А потом он стих. Я решил, что показалось.

Ивар, наливавший чай, обернулся:

— Тебе не показалось. Мы все