Призраки Белого Мыса - Олеся Павлова

— А я врач, — парировала Евгения. — И я знаю, что некоторые знания не лечат. Они калечат.

Они встретились взглядами — и ничего больше не сказали. Но блокнот Ульяна не закрыла. Евгения полезла в ящик с провизией за чаем и вытащила оттуда стеклянную банку с чем-то тёмным и вязким.

— Это что? — она повертела банку в руках. — Похоже на... дёготь?

— Это не дёготь, — сказал Артём, не оборачиваясь. — Это берёзовый сок, уваренный до чёрного.

— Зачем?

— Полезно. От ста болезней.

Евгения открыла крышку, понюхала — и тут же отдёрнула голову.

— Фу, Бергс, ты чуешь это? — она сунула банку Ивару под нос.

— Нет, — ответил он. — Но предполагаю, что пахнет сильно.

— Это мягко сказано. — Она закрутила крышку и убрала банку обратно. — Русанов, ты серьёзно это ешь?

— Иногда. — Артём наконец обернулся. — Ложку в чай — и всё, никакая простуда не берёт.

— Это потому, что после такого чая ты либо выздоравливаешь, либо умираешь, — пробормотала Евгения. — Других вариантов нет.

Артём не ответил, но уголок его рта чуть дрогнул. Ульяна, сидевшая у костра, спросила:

— А ещё что у тебя есть? Кроме уваренного сока?

— Сушёная клюква. Кедровые орехи. Чага.

— Чага — это гриб такой? — уточнила Ульяна.

— Да. Надо заваривать. Помогает от всего.

— От всего? — Евгения скептически прищурилась. — И от проклятий тоже?

Артём помолчал.

— Это мы завтра проверим.

И почему-то после этих слов никто не засмеялся.

Ивар протянул упаковку чая Евгении: этот искала? С бергамотом?

-Да, спасибо. Пойду заварю.

Артём вдруг замер.

— Чувствуете?

— Что? — спросила Ульяна.

— Запах. Сладковатый. Как духи или цветы.

Все принюхались. Запах пришёл не со стороны леса — он возник прямо здесь, у костра, как будто кто-то невидимый прошёл мимо и задел их плечом. Сладковатый, приторный, с лёгкой гнильцой, как цветы, которые простояли в вазе слишком долго, и вода в ней протухла.

— Может, грибы? — предположила Ульяна, но голос её звучал неуверенно.

— У грибов другой запах, — сказал Артём, не оборачиваясь. — Этот — цветочный. Но здесь нет цветов. Я не видел.

Запах усилился. Теперь он не просто витал в воздухе, он как будто приближался к каждому по очереди. Ульяна почувствовала его у левого уха, и волосы на затылке встали дыбом. Глеб ощутил его у самого лица, словно кто-то наклонился к нему сзади и выдохнул в щёку. Евгения зажала нос рукой, но запах проникал сквозь пальцы — маслянистый, въедливый. Он не просто пах, он касался.

— Откуда он? — спросила она, не отнимая руки от лица. — Ветра нет. Ничего не цветёт. Откуда?

Никто не ответил. Ивар медленно повернулся лицом к темноте. Он ничего не чувствовал, но видел лица остальных.

— Он движется, — сказал он. — Сейчас он рядом с Ульяной. Теперь с Глебом. Теперь снова с тобой.

— Как ты это определяешь? — спросила Евгения.

— По вашим лицам.

Запах исчез так же внезапно, как появился — будто захлопнулась невидимая дверь. Но ещё несколько минут никто не мог произнести ни слова. Ульяна тёрла ухо, как будто с него нужно было снять невидимую плёнку. Глеб молча смотрел в огонь.

— Это не лес, — сказал наконец Артём. — Лес так не пахнет.

— А что тогда? — спросила Ульяна.

Артём не ответил. Но все посмотрели в сторону усадьбы. Тёмная, молчаливая, она стояла на холме, и в её окнах не было света. Но каждый из них готов был поклясться, что запах пришёл именно оттуда. Из дома, о котором они почти ничего не знали, но который уже начинал с ними говорить.

Евгения, неожиданно для всех, вытащила откуда-то плитку тёмного шоколада и пустила по кругу.

— Это у меня неприкосновенный запас, — пояснила она. — На случай, если совсем тоскливо станет. Считай, что уже стало.

Когда очередь дошла до Ивара, он взял кусок, отломил квадратик, отправил в рот. Прожевал. Вернул плитку Евгении.

— Хороший, — сказал он. — Горький.

— А ты думал, я молочный с изюмом таскаю? — хмыкнула она.

— Не думал. Ты на любителя изюма не похожа.

Евгения фыркнула, но ничего не ответила.

— В Латвии, — сказал Ивар неожиданно, — у моей бабушки был дом. Маленький, деревянный, с печной трубой. Мы приезжали летом. Она всегда давала мне шоколад перед сном. Говорила: «Сладкое сны делает мягче».

Все замерли. Ивар редко говорил о себе — так редко, что каждое его слово казалось драгоценным, как найденный на берегу янтарь.

— И что тебе снилось? — тихо спросила Евгения.

— Море. Всегда море. Даже когда я уехал далеко от него.

Он замолчал, и никто не стал нарушать эту паузу. Даже Ульяна, обычно не терпевшая недоговорённостей, отвела взгляд и сделала вид, что поправляет ветку в костре.

Ивар поднялся и молча пошёл к машине. Все проводили его взглядами — никто не понял, что случилось. Через минуту он вернулся, держа в руках знакомую сине-белую пачку. «Юбилейное».

— Ты серьёзно? — Евгения удивлённо приподняла бровь.

Ивар, не отвечая, вскрыл пачку, высыпал печенье на расстеленную одноразовую скатерть и сел на место.

— Бабушка такое покупала, — сказал он ровно. — К чаю.

Несколько секунд все молча смотрели на горку прямоугольных печений с неровными краями. Первым потянулся Артём. Взял одно, хрустнул, прожевал.

— У моей тоже такое было, — сказал он тихо. — В буфете стояло.

Ульяна взяла печенье, повертела в пальцах.

— Я в детстве думала, что это праздничное. Из-за названия.

— Оно и есть праздничное, — отозвался Глеб. — Просто праздник — это когда дом и чай.

Все снова замолчали, глядя в огонь и медленно жуя простое печенье, которое почему-то пахло детством.

После ужина Евгения, моя посуду в ручье, громко возмущалась:

— Ненавижу. Серьёзно, ненавижу. В поле, в лесу, у чёрта на рогах — всё равно я должна мыть посуду. Как самая младшая? Как единственная женщина? Или просто потому, что я врач и обязана заботиться о гигиене?

— Ты не единственная женщина, — заметила Ульяна, кивая на себя.

— Ты не помогла.

— Ты не просила.

Ивар подошёл, забрал у неё котелок:

— Я помою. Ты, итак, за всех переживаешь.

— Я не переживаю.