Волчицы с Уолл-стрит - Паулина Брен

— Может быть… может быть… хм, нет [231], — бормотал он, перебирая конверты. — О, а тебе еще одну кредитку предлагают!

Когда Марго наконец получила приглашение на ужин от бостонской консалтинговой фирмы, она была на седьмом небе. Но в разгар трапезы в шикарном ресторане двое мужчин спросили: «Вы ведь выходите замуж за Боба Александера?»

— Да-да, в следующем месяце, — ответила Марго.

— Собственно, мы потому вас и пригласили. Мы отправили ему несколько писем, но так и не смогли назначить встречу, а теперь подумали: если мы расскажем вам о нашей компании, вы нам поможете….

Марго и не подумала.

На выпускную церемонию приехала мать Лиллиан [232] — нарядная, сияющая, — но радостнее Лиллиан от этого не стало. Впереди маячило будущее без единой перспективы трудоустройства — время вопросов, а не ответов. С 1950-х по 1960-е годы число чернокожих биржевых брокеров выросло на 600 % — но это означало лишь одно: к концу десятилетия их было от силы 60. В 1965 году Merrill Lynch наняла своих первых трех афроамериканских брокеров [233]. Но даже те, кого взяли, не могли рассчитывать на то, что их признают равными. Джордж Кинг, один из тройки [234], нанятых фирмой, наладил прекрасные телефонные отношения с клиенткой, и та попросила разрешения заглянуть в офис — поздороваться лично. Войдя, она спросила, где его найти; секретарша указала на чернокожего мужчину. Клиентка развернулась, прошагала прямиком в кабинет менеджера и потребовала другого брокера. (Менеджер, к его чести, вместо этого закрыл ее счет.)

Чернокожие женщины-брокеры в 60-х были редким, но не единичным явлением. Джун Мидлтон стала первой афроамериканкой-брокером в фирме, аффилированной с NYSE. На Уолл-стрит она пришла окольным путем: выросла из секретарши, параллельно посещая вечерние занятия в бизнес-школе Нью-Йоркского университета. Язык финансов был ей хорошо знаком: в манхэттенской школе, где она была единственной темнокожей ученицей, класс каждое утро разбирал биржевые сводки и полчаса обсуждал происходящее на рынках. Годом ранее финансовый корреспондент The New York Times Вартаниг Г. Вартан, которого вся Уолл-стрит знала как «Тонни», рассказывал читателям об аналитике Мэри Ренн, а теперь он посвятил статью миссис Джун Мидлтон — высокой двадцатисемилетней женщине, «которая любит готовить курицу каччаторе в вине и зимой носит модную норковую шапку» [235].

Джун была замужем за архитектором [236] и могла опереться на семью и друзей как на первых клиентов, что позволяло обойти главную проблему афроамериканских брокеров — сложность поиска клиентуры и необходимость холодных звонков вместо использования уже налаженных связей.

Присцилле Рабб обширные связи помогли при трудоустройстве гораздо больше, чем Лиллиан, но исход дела определил солидный профессиональный опыт, отсутствовавший у большинства других выпускниц. Все годы учебы Присцилла продолжала работать на каникулах в Loeb, Rhoades & Co., и теперь фирма предложила ей место на полную ставку. И все же любопытство не давало покоя: какие еще возможности таил рынок? Она добилась собеседований в Morgan Stanley и Lehman Brothers, особенно стремясь попасть в первую компанию — признанного лидера индустрии. Кандидатку раз за разом приглашали на повторные встречи и почти готовы были сделать предложение, но решение внезапно менялось. Как выяснилось, руководство просто не представляло Присциллу в «загоне», бок о бок с горластыми трейдерами, не стесняющимися в крепких выражениях (хотя спросить, не против ли она сама, им в голову не пришло). В Lehman Brothers тоже прошли дополнительные этапы отбора, но финальное предложение разочаровало: в стажерскую программу корпоративных финансов вместе с однокурсниками-мужчинами Присциллу не берут. Вместо этого ее зачислили в женский трек для недавних выпускниц колледжа — тех, кого готовили в помощницы мужчинам. Словно ее диплом MBA не существовал — или ничего не значил. Столкнувшись с откровенным пренебрежением, Присцилла вернулась в Loeb, Rhoades, приняв предложение бывших руководителей.

Вопиющая дискриминация и движение за гражданские права, задавшее тон протестам того времени, подстегнули рост женского движения: оно стремительно набирало силу. 26 августа 1970 года феминистка Бетти Фридан — основательница Национальной организации женщин (NOW) и автор бестселлера «Загадка женственности» — должна была выступить у стен нью-йоркской мэрии, в нескольких минутах ходьбы к северу от финансового района. Собралось десять тысяч человек, и Фридан объявила: грядущее — «не война в спальне» [237], а «политическая борьба… эмансипация станет крупнейшим движением за социальные и политические перемены 70-х годов». Ранее в тот же день куда меньшая группа женщин стояла у входа в Нью-Йоркскую фондовую биржу — в двух шагах и одновременно за целый мир от огромной толпы, собравшейся слушать Фридан. Они держали плакаты и раздавали листовки, клеймя Уолл-стрит как «самый наглядный символ фактической дискриминации по половому признаку» [238].

Пресса спросила Мюриэл Сиберт — к тому времени уже знаменитую владелицу собственной фирмы и члена NYSE, — что она обо всем этом думает. Ее это не впечатлило. Как и Джейн Ларкин — ту самую женщину, которая выдернула Элис Ярхо из очереди в кино и вернула ее на Уолл-стрит, а сама ненадолго стала второй женщиной — игроком на бирже. Мики заявила журналистам: «Я только что обедала в “21 Club” с четырьмя людьми — все мужчины» [239] — и добавила: «Если жаловаться начальству, то придется жаловаться самой себе». Она считала, что женское движение начиналось «прекрасно», и была согласна с тезисом Фридан из книги «Загадки женственности»: «нет причин окончить колледж, выйти замуж и перестать думать. Люди должны заниматься тем, к чему способны, и нет причин, чтобы женщина, делающая ту же работу, что и мужчина, получала меньше». А как с остальным? «И мужчины, и бюстгальтеры меня вполне устраивают», — заявила она, обыграв расхожий штамп о феминистках как о ненавистницах мужчин, сжигающих лифчики.

Два месяца спустя многие из женщин в туфлях на каблуках — «от редкой вице-президента до банковского кассира» [240] — явились на работу на Уолл-стрит в брючных костюмах: организованный молчаливый протест. Жест был серьезным: в те времена от сотрудниц безоговорочно ожидалось, что они будут носить исключительно платья и юбки. Но Мэрилин Бендер из The New York Times отнеслась к этому с иронией и полушутя предположила, что женщины наверняка сначала испросили разрешения «у своего господина и повелителя» [241]. По ее мнению, «в финансовом мире женское освобождение — движение