Волчицы с Уолл-стрит - Паулина Брен

И все же в 1954 году, когда Мики Сиберт пришла на Уолл-стрит, нью-йоркский финансовый центр был не только мужским бастионом, но и удивительно старомодным, почти провинциальным местом. Амбициозный выпускник университета Лиги плюща, мечтавший разбогатеть, вряд ли выбрал бы билет в один конец на биржевой пятачок; скорее он грезил о карьере в корпорации — о том, как однажды поднимется по служебной лестнице и возглавит компанию. На Уолл-стрит платили прилично, но не ошеломляюще, а конкуренция была, мягко говоря, вялой. У каждой фирмы имелась своя клиентская база, переходившая из поколения в поколение. Morgan Stanley без труда подключала свою — и «одного звонка из-за одного из тех столов с откидной крышкой… хватало, чтобы привлечь 100 или 200 млн долларов» [169]. Инвестиционных банкиров нанимали главным образом по родству и знакомствам: нужная школа, нужное происхождение, а затем — похлопывание по плечу с приглашением присоединиться к остальным джентльменам в финансовом квартале. Как вспоминал один из обитателей: «Это и впрямь походило на тайное общество» [170].

Обычных ресторанов в районе Уолл-стрит было наперечет — отчасти потому, что помещения на уровне улицы отводились под банки. Обедали внутри зданий финансовых институтов, в строго иерархическом наборе столовых: от кафетериев для рядовых сотрудников до ресторанных залов для руководства и частных клубов с великолепными видами, «мужским» декором и правилом «только для мужчин». «Клуб банкиров» (Bankers' Club), располагавшийся на вершине Эквитэбл-билдинга, славился не только головокружительными панорамами, но и четырьмя обеденными залами с десятиметровыми потолками, а также главным холлом, где стояли напольные пепельницы и расстилался один из крупнейших восточных ковров Америки. В «Клубе фондовой биржи» [171] к стенкам туалетных кабинок были привинчены подставки для сигар — на идеальной высоте, чтобы, так сказать, заниматься всеми делами одновременно. Downtown Association славилcя «широкими лестницами, старинными столами и открытыми каминами» [172]; ланч-клуб на Уолл-стрит, 63, прозвали «Мальчишеским клубом» (Boys' Club) — здесь вступительные взносы были ниже, и молодые финансисты его обожали; а необъятный Wall Street Club представлял собой «бесконечное пространство кресел, столов и ковров». Очередь на вступление в самые эксклюзивные Recess Club и Broad Street Club тянулась годами.

Все эти заведения, вне зависимости от размера и престижа, предлагали обед по сходной цене и удобное место для заключения сделок. Это были мужские клубы в мире, который и без того был «клубом для своих», как подметил Мартин Мейер в 1955 году: «Что недобирает кухня, с лихвой восполняет атмосфера — просторная и насквозь мужская: женщин допускают сюда крайне редко, если вообще допускают» [173].

Мики Сиберт была бунтаркой именно потому, что пробивалась в этой среде и теперь регулярно посещала обеды Нью-Йоркского общества аналитиков ценных бумаг — еду привозили из соседнего ресторана Coachman, а официанты слишком медленно уносили грязные тарелки, пытаясь подслушать инсайдерскую информацию. Шел 1957 год; Мики была восходящей звездой в аналитике новой авиационной отрасли, но с каждым днем ее возмущение нарастало. Жалованье за два года удвоилось и составляло теперь 130 долларов в неделю, но это было значительно — возмутительно! — меньше, чем получали мужчины.

Единственный способ добиться прибавки — сменить место. Один из ее контактов, Эдди Рикенбакер — бывший летчик-истребитель, а теперь генеральный директор Eastern Airlines, — вызвался помочь и познакомил ее с двумя друзьями-банкирами: одним из Kuhn, Loeb & Co., другим из Smith Barney. Обе конторы относились к фирмам первого эшелона, и ни одна прежде не брала женщин ни на какую работу, кроме секретарской. Но из уважения к «капитану Эдди» они согласились провести собеседование. Мики была готова блеснуть, показать все, на что способна. Но на первой же встрече банкир объявил: ездить в командировки как представителю фирмы ей не позволят (это ведь работа с клиентами!); а на второй ей сообщили, что в лифте от нее будут ждать шляпку и белые перчатки — «как и от остальных “девочек”» [174].

Она поблагодарила и ушла. Следующим шагом стал отдел трудоустройства Нью-Йоркского общества аналитиков ценных бумаг — она попросила разослать свое резюме. Ни одна фирма не откликнулась. Ладно, решила Мюриэл, имя придется сменить: она попросила разослать вторую партию резюме, но теперь с инициалами «М. Ф. Сиберт» вместо полного имени. (Практика была общепринятой: так же поступала Мэри Ренн, аналитик из Merrill Lynch и любительница гренок с сыром. А еще раньше — Изабел Бенхем [175], пришедшая на Уолл-стрит в 30-е годы, а к 60-м — ставшая крупнейшим экспертом по железнодорожной отрасли и первой женщиной-партнером крупной фирмы Уолл-стрит; она подписывалась как И. Гамильтон Бенхем). Предложение пришло почти мгновенно: должность аналитика за 9500 долларов в год в брокерско-инвестиционной фирме Shields & Co.

Но вскоре ситуация повторилась: хотя Мики и привлекала серьезные институциональные фонды, включая National Aviation, ее базовая ставка по-прежнему составляла 9500 долларов. Когда Shields & Co. взяла двух мужчин, только что окончивших бизнес-школу, на 8800 в год, Мики пришла в ярость. Партнеры вызвали ее и предложили поднять жалованье до 12 500.

«Вас это устроит?» — спросили они.

Нет, не устроит. Коллега-мужчина на точно такой же должности [176] получал 20 000 в год — на том основании, что у него семья, которую надо кормить. У Мики семьи не было.

Однако к 60-м годам Уолл-стрит начинала меняться — отчасти потому, что менялся и сам Нью-Йорк. В первый рабочий день мэра Джона В. Линдсея, 1 января 1966 года, город замер: два профсоюза парализовали его грандиозной транспортной забастовкой. Следом произошла очень длительная забастовка учителей, а в 1968 году девятидневная стачка мусорщиков завалила нью-йоркские улицы сотнями тысяч тонн отходов — кучи «громоздились по грудь. Тротуары были усеяны яичной скорлупой, кофейной гущей, пакетами из-под молока, апельсиновыми корками, пустыми пивными банками» [177].

На фоне нарастающих волнений и городского хаоса набирали обороты технологии и стремительно росли объемы торгов. В 1965 году старый добрый тикерный аппарат начали заменять моделью 900-й серии — устройством, печатающим девятьсот знаков в минуту и способным обрабатывать до 10 млн акций в день. (Когда тикерная лента окончательно ушла в прошлое [178], бумажных полосок для традиционного бросания на парадах не осталось, и накануне праздничных шествий Управление санитарной очистки Нью-Йорка иногда развозило по офисам кипы макулатуры — чтобы на следующий