Пока пророки молчат - Денис Геннадьевич Лукьянов

– Ну, вообще-то да. – Герман прячет руки в карманы. Ему неловко – такая хрупкая девушка, такие серьезные слова, такой сухой, деловой подход. – Но, для протокола, не я про это первый начал говорить.

– Тогда, – она делает первый шаг, машет рукой, приглашая идти за ней, – гостю надо поговорить с отцом. Отец всегда платит за благодарность благодарностью. Таков закон.

Миг тишины – и она повторяет:

– Спасибо.

По дороге Герман узнает ее имя, прежде назвав свое и получив упрек, что в имени – великая сила, даже боги и богини старины боялись раскрывать их, ведь любое колдовство – доброе ли, злое ли – начинается с имени. Герман и без того знает: помнит эти мифы, а еще – столбики мелкого шрифта в журналах типа «Загадки человечества», которые выписывал себе лет пять назад по старинке, в бумаге; то задумывался, то смеялся, однако всякий раз верил, что в этом крошеном стекле бредней и предположений найдется хоть золотая крупинка истины. Магия работает, только если в нее верят обе стороны. Но что вспоминать о богах и колдунах? Они не боги, не колдуны. Хотя ее имя, Хано́ки, весьма подошло какой-нибудь ведунье – древней чаровнице, напускающей на себя морок и становящейся юной девой в беде, заманивающей молодых героев… окончание этой сказки Герман предпочитает забыть. Сам чуть не стал таким – заманенным, съеденным.

Ханоки приводит Германа домой. Идет уверенно, словно наверняка знает – отец не прогонит взявшегося из ниоткуда чужака. Герман замечает на крыльце две старомодные масляные лампы, прямо у трех невысоких ступенек, ведущих в дом. Зачем они? Света дают мало, опрокинуть и разбить такие – проще простого, украсть – еще легче. Ханоки кричит что-то на своем языке – арабском? – а Герман осматривается: несколько шкафчиков, забитых всякой всячиной, треснутое зеркало и три пары резиновых черных шлепанцев в углу. Отвлекается на грохот и бас, встречается с отцом Ханоки взглядом – он смотрит оценивающе, с вызовом; слишком высокий, слишком широкоплечий, слишком угловатый, будто выведенный трясущейся рукой художника, привыкшего рисовать агитлистовки с бравыми героями. Но нет – настоящий.

– Что вы забыли здесь? – говорит, почти не шевеля губами. Отчего-то Герман чуть вздрагивает: какая сила в его голосе, какими заклинаниями он общается – плохой английский, сложно разобрать, понимает Герман через слово. Кажется, буря рычит в ушах. – И где нашли мою дочь?

– Я журналист. – Герман выходит из оцепенения. Протягивает руку. Отец Ханоки смотрит брезгливо, переводит взгляд на дочь. Делает выразительное, почти театральное – о, будто старина Морган Фриман, такой же седой! – удивленное лицо.

– Он помог, отец. – Она садится на протертый диван, которого Герман сперва не заметил. – Но ему негде ночевать. Он путешествует. Пусть останется хотя бы на этом диване?

– Помог, значит? – он делает шаг навстречу Герману. Смотрит строго. Глаза – драгоценные, искрятся голубизной, будто у древней статуи из бессмертного черного дерева с инкрустированными по приказу жадного правителя очами, так и не выпавшими, не украденными за тысячелетия искателями наживы – наверное, они прокляты, наверное, от взора их всякий говорит правду… – И как помог?

– Я…

– Бакир, – перебивает Ханоки. – Бакир, отец.

Герман кивает, хотя отец Ханоки не смотрит на него.

– Когда-то я мог сказать, что мы всегда рады гостям. – Отец Ханоки, тяжело вздохнув, опять поворачивается к Герману. – Но не теперь. Другие времена. Но раз моя дочь просит… как я могу отказать? У меня для вас будут три простых правила. Запомните?

– Ну, тупизной я не отличаюсь…

– Первое, – отец Ханоки даже не улыбается замечанию Германа, – даже не думайте показываться рядом с комнатой моей дочери. Узнаю – придушу своими руками, – он несколько раз сжимает ладони. Теперь улыбается – но только на миг. – Второе – не выходите из дома ночью, а если уж и выйдете, не заходите за лампы. Я запру дверь изнутри.

– Что-то происходит? – журналистская привычка задавать вопросы срабатывает быстрее, чем Герман успевает подумать. Отца Ханоки лучше не перебивать.

– Всякое происходит. – Он хмурится. Косится на Ханоки, забравшуюся на диван с ногами. – И в этом всяком – ничего хорошего. Ни для меня, ни для вас, ни особенно для нее.

– Может, вы…

– И третье правило, – отец отходит в сторону, – не называйте их своими именами. Так, как привыкли называть. И не обижайте. Уже поняли, о ком я?

– Вполне. О тех, кого сейчас своим именем я точно не назову. – Сквозь усталость Герман выдавливает легкую улыбку. Отец, удовлетворенный, хмыкает.

– Отец слишком переживает, – шепчет Ханоки, встав с дивана. – Наверное, правильно делает.

Герман хочет задать столько вопросов – он бы попросил рассказать разного на камеру! – но не находит сил. Отказывается и от ужина, списав все на усталость; не хочет есть в чужом доме, мало ли что. Он ужасно утомился, будто тридцать лет бродил по пустыням, слушая причитания святых и соблазнительные подсказки демонов. Остается один – Ханоки с отцом расходятся по комнатам, она – на второй этаж, он – вглубь первого. Герман решает даже не рассматривать дом, хотя обычно любит – о, интерьерные портреты, как они прекрасны; подмечает лишь, что жилище так похоже на бесконечные типовые коммуналки, сто раз виденные им в советских фильмах и только трижды – вживую, у питерских друзей. Герман моется – душ маленький, ржавый, запахи – словно в древней крипте, настоявшаяся сырость; забывает попросить полотенце, натягивает на мокрое тело трусы, шорты, кое-как взбивает прическу, черные намокшие кудряшки – мыть не стал, – надевает футболку и, напоследок умывшись и поставив телефон на зарядку – розеток не искал, достал пауэрбанк, – ложится на диван, лицом в потолок. Моргает раз, два, три – даже не замечает, как засыпает.

И метеоритным дождем льется обжигающий свет бесконечного солнца, и все вокруг – пустыня, и сам он, стоящий на коленях в горячем, как угли, песке, – видит себя, нечеткий силуэт, испорченную акварель, со стороны, – ее часть, плоть от плоти ее; и по щекам льются горячие ртутные слезы, оставляющие влажные следы под ногами – собрать ли их в таинственную надпись, в столь необходимое откровение? Он – старик, он – юноша, и он плачет, глядя вниз, пока не поднимает заплывшие глаза – нет ничего, кроме ядреной голубизны неба и бесконечного зайтуни[12] пустыни, – и не смотрит прямиком на солнечный диск: вечно открытое, никогда не плачущее око, пламенное око темной крепости, блаженное око пределов Вселенной. И тогда, сквозь слезы, под сухим древом величайшего предателя, уподобляясь ему, он кричит что есть мочи, шлет проклятия, которые не в силах повторить наяву, и клянется отомстить. И он встает – с трудом, слишком горести давят на плечи, – делает первые младенческие шаги и