Пока пророки молчат - Денис Геннадьевич Лукьянов

– Я мог бы попросить еще пять минуточек. – Герман тянется за купленными яблоками. Достает два, одно предлагает Брамбеусу, тот отказывается. – К чему такой ранний подъем? Джинны, зомби, ангелы, кто на этот раз?

– Предполагаю, люди. – Он пожимает плечами, усмехается. – Так что лучше быть готовым ко всему.

Их встречают действительно люди – без всякого восточного гостеприимства, с криками на ломаном английском, с выставленными вперед автоматами. Герман и Брамбеус неспешно открывают двери, спрыгивают на песок, поднимают руки. Солдаты в потертых, засаленных зеленых беретах, не опуская оружия, подходят ближе, допрашивают о цели прибытия, получают два одинаковых ответа: «Путешествие». Обыскивают машину, рюкзаки, карманы, недобро смотрят сперва на телефон Германа и его бесконечные зарядки, пауэрбанки, потом на склянки Брамбеуса, наполненные непонятными порошками и травами; он пожимает плечами и говорит полушепотом: «От джиннов». Военные отшатываются. Что-то в них Германа смущает, и, только когда им позволяют проехать, он понимает что: они, стоящие, очевидно, по периметру города, охраняющие границы нового государства, поджидающие безумцев, решивших прибыть сюда, и не военные вовсе – оружие в руки взяли недавно, из надобности. Все видно по глазам: испуганный взгляд и нахмуренные брови, за которыми легко спрятать холодные искры испуга, но Герман замечает их, узнает, слишком хорошо знает; такие же смотрели на него из зеркала первые годы учебы и работы, такие же – три месяца назад, когда… Герман заставляет себя отвлечься на Абу-Хамад: уже хорошо знакомое ему нагромождение домов, десятки разноцветных пластиковых стульев и бочек, наспех сделанные прилавки с такими же пестрыми сетчатыми тарами, наполненные невесть чем – орехами, фруктами, безделушками; исписанные арабскими граффити высокие бордюры, сохнущее на натянутых веревках белье, перекинутые через заброшенные железнодорожные пути доски – о Аграба, что с тобой стало! Песок, песок, песок – и редкие деревья с пышными кронами; где-то – или кажется, не сможет ведь так громко? – журчит могущественный Нил.

– Ну что же, – откашливается Брамбеус, глуша мотор. Хватает свою бездонную – судя по тому, как долго в ней рылись военные, – сумку. – Не забывайте вещи. Кажется, нам пора расходиться – надеюсь, тут вас никто не сожрет? Вы, конечно, еще маленький, уж по сравнению со мной – точно. Но не настолько!

– Если я попрошу кормить меня с ложки, вы же все равно не согласитесь? – Герман хватает свой рюкзак, выпрыгивает из джипа. Надевает темные очки, бейсболку разворачивает козырьком назад. Включает телефон, снимает город – слышит, как срабатывает сигнализация. – Ключи хотя бы мне оставите? Так, на всякий случай. Водить я все равно не умею.

– Сами ответили! Зачем вам? Вы же не маленький. А я не нянька! – он хлопает себя по бесконечным карманам брюк, берет брелок с ключами от машины за кольцо, трясет перед носом Германа, смеется, поправляет куртку – как не сходит с ума в такую жару, Герман, вспотевший, уже мечтает о душе. – Ладно, ладно, шучу! Забирайте, вам явно будет нужнее. Только проводников нормальных находите. Та джинния рада будет полакомиться еще кем-нибудь. И следите, чтобы он, – Брамбеус тычет рукой в джип, – вскоре не превратился в кучу металлолома! Себя не жалеете – его хоть пожалейте.

– С чего это я не жалею себя?

– А куда вы приехали! – Брамбеус разводит руками.

– Так вы тоже.

– А я и не говорил, что жалею себя. – Брамбеус отдает Герману ключи, жмет руку, осматривается, сощурившись от солнца. Бросает нараспев «Гу-уд-ба-ай».

– Знаете, – окрикивает его Герман, – кажется, у нас все же есть одно общее дело.

– И какое? Удивляйте!

– Как следует поесть. – Герман улыбается, заслышав смех Брамбеуса.

– Молодой человек, вы мне все больше нравитесь. – Брамбеус хлопает Германа по плечу. – Возможно, из вас что-то хорошее, да выйдет. Может, еще и знаете, где тут искать еду?

– Рассчитываю на вас – или это сложнее, чем прикончить какую-нибудь хрень вроде джинна? – Герман рассматривает плотно стоящие друг к другу домишки, постепенно начинает ощущать азарт искателя приключений, сомневается в реальности происходящего. Сбежал. В Судан. Да еще наткнулся на джиннов и сомнительного авантюриста. Это взаправду? Герман вздыхает, сам не понимая, отчего конкретно. Растопыривает пальцы обеих рук, смотрит сквозь них на улицы, стоит так миг. Вдруг замечает: Брамбеус уже отправился на поиски еды. Спешит следом.

Эти улицы, все же реальные и безлюдные, не удивляют – настораживают, как прибывающие четко по расписанию автобусы, закрывающиеся ровно в одиннадцать ноль-ноль магазины и летящие аккурат согласно времени в билетах самолеты. Это кажется неправильным, выхолощенным, искусственным, ведь все настоящее, все живое – в несостыковках, случайностях. Улицы не пустынны: вон проходит женщина, при виде Германа и Брамбеуса тут же опускающая взгляд, и пробегают трое детей, наоборот, провожающих их взглядами; вон старик на крыльце приветственно кивает и погружается в мысли, глаза стекленеют, а вон молодые девицы с пакетами шепчутся и хихикают. И все равно горячий воздух пахнет кисловатым напряжением; будто – как в джунглях национального парка, Герман помнит по поездке в Сингапур, – тысячи глаз продолжают следить.

– Да не пяльтесь вы так на них, – Брамбеус пихает Германа локтем в бок. – Представьте, если бы на вас все туристы так смотрели? Жуть же полнейшая.

Они ищут яркие цвета и буквы – вывески забегаловок. Не везет: одни закрыты, из других пахнет так, что хочется держаться подальше. Бродят долго, совсем не запоминая узоры улиц – город-государство не позволяет, – пока Брамбеус не замирает, а Герман не врезается в его спину – и тоже замирает, успев сказать только одно:

– Обалдеть.

Огромный баобаб – толстый ствол, вековечная кора, – с сухими, раскинувшимися в стороны ветками, будто пытающимися накрыть своей тенью всю Субанию, упирается в небо на безлюдной площади. Неправильно – первое слово, приходящее Герману на ум. Приходит оно до того, как он различает будто бы металлический блеск и, прищурившись, замечает редкие золотые листья на ветках; и до того, как он опускает взгляд и видит под баобабом обширную белую палатку, чуть колышущуюся на ветру, а вокруг ствола – военных в знакомых зеленых беретах, с оружием: некоторые сидят, промакивая вспотевшие лбы платками, некоторые стоят; и до того, как Брамбеус тянет его за рукав футболки, указывает на молитвенные коврики вокруг баобаба, на поднимающихся с колен и целующих землю людей, после недолгой молитвы расходящихся по делам.

Неправильно. Сперва Герман пробует слово на вкус, потом понимает. Проговаривает по слогам. Не-пра-виль-но.

В пустыне не растут баобабы.

– Дайте угадаю, – шепчет он Брамбеусу. – Вас это удивляет больше, чем джинны?

– Дайте угадаю, – передразнивает тот. – Вас тоже?

Герман кивает. Не потому ли эту землю и объявили священной, не потому ли город и обратился причудливым государством, заявившим о своей исключительной чистоте и исключительной религиозности, оскорбившим другие мировые святыни и