Пока пророки молчат - Денис Геннадьевич Лукьянов
И вот он услышал, увидел, прочитал. Закричали ленты информагентств, зашипели динамики радиостанций – Субания! Удивительно! Город-государство сумасшедших, пустоты, отчаяния – как о нем только не писали. Герман увидел возможность и попробовал вспорхнуть, пробив стеклянный – скорее стальной – потолок, не расшибив головы.
Герман вспоминает кровь, ослиную голову, жуткий крик. Его чуть не вырывает на сиденье. Джип резко тормозит.
– Так, самое время разобраться, – Брамбеус опять тянется за фляжкой. – Куда теперь? Вас бы высадить в ближайшем городе, чтобы побезопаснее…
– Размечтались, – Герман находит силы усмехнуться. – Раз уж вы теперь за таксиста, едем туда же. Иначе на кой черт я этот шикарный во всех смыслах кеб заказывал?
– Ха! – Брамбеус плюется смешком, тут же зевает, не прикрывая рот рукой. – Попробуйте удивить меня!
– Мы едем в Субанию. Я ехал в Субанию. – Герман улыбается. Получает в ответ удивленный взгляд и медленный кивок.
– Что же, видимо, надо быть с вами помягче, – Брамбеус медленно жмет на газ. Тряска продолжается, но больше не тошнит. – Может, мы с вами сработаемся. А то и подружимся. У вас есть что пожевать? Я голодный как черт – или, вернее, как джинн. Кстати, вы выглядите не очень-то удивленным. Всегда верили в сказки?
– Я просто не успел удивиться. – Герман тянется к рюкзаку, расстегивает его, достает пачку чипсов. – Да и разучился. Мы все, кажется, успели разучиться – тут новости-то откроешь.
– Не читаю до обеда советских газет, – отмахивается Брамбеус. Он уже не так сосредоточен на дороге – одной рукой держит руль, второй тянется к открытым чипсам.
– Вы меня удивляете куда больше джиннов.
– Запишу это в список своих главных достижений. – Брамбеус смеется с набитом ртом. – Ладно, давайте помолчим немного. Побережем силы и слова. Может, вы пока как следует поудивляетесь, если захотите покричать, лучше кричите в окно. Пустыня все стерпит. А вот я – далеко не факт.
Он отряхивает руку о коричневые брюки в заплатках, достает телефон с трещиной по всему экрану, находит в бардачке провод и врубает музыку: Герман ждет тяжеленного стариковского рока, бессмысленного шансона дальнобойщиков или, на крайний случай, полных блесток и перьев поп-хитов пошлых «Голубых огоньков», но замирает, услышав знакомые мотивы, не сразу признает мелодию – будто старого друга, увиденного издалека, после долгих лет расставания.
Играет приключенческий гимн «Индианы Джонса», заглавная тема – и пустыня за окном наливается охрой; выглянуть бы в окно, то щурясь, то широко раскрывая глаза, менять кадры… Вместо этого Герман наконец всматривается в Брамбеуса: коренастый, с квадратным подбородком и темной щетиной; поверх белой футболки со стертым принтом непонятно зачем коричневатая куртка – с виду легкая, но бесполезная под африканским солнцем.
Брамбеус делает музыку громче. Герман не выдерживает – смеется, закрыв глаза ладонью и опрокинувшись на спинку сиденья. Отчего-то уверен: этот чудак-спаситель Брамбеус, познавший искусство, подобно святому Антонию, отбиваться от чертей в пустыне и не поддаваться козням дьявола – дьяволицы! – улыбается. Страх сменяется легким возбуждением и тихим ликованием. Герман ведь всегда мечтал верить в фантастическое, ждал, пока тролль выползет из-под моста или бледный дух замрет у поросшего морозными узорами окна; ждал, но не верил: могло оно произойти, давно случилось бы, как письмо из Хогвартса давно пришло бы – на каком сортировочном центре застряло, какой таможенник стащил себе? Герман всегда смотрел РЕН ТВ, но сохранял здравомыслие благодаря невидимой шапочке из фольги, да и реальность частенько прикладывала его по голове тяжелыми, из метеоритного железа, обстоятельствами: то расставаниями, за которыми – только благодаря советам сестры и его терпению – следовали радостные воссоединения, то заваленными сессиями, то пьяными преследователями в незнакомых городах на первый день путешествия – словом, вещами слишком обыденными. Только от последнего удара, как ни старался, Герман оправиться не смог – удар этот… скользкую мысль приходится отпустить, будто пойманную змею; не рассчитай времени, реши понаблюдать за ней лишнюю минуту – и укусит, отравит. Заполучив заветный диплом, Герман долго думал, куда же устраиваться. Не пошел на засмотренное до дыр РЕН ТВ только из-за копеечной зарплаты, хотя друг обещал помочь, писал сценарии для них и начинал путь в сторону гигантов – онлайн-кинотеатров, мокьюментари вдруг снова оказались в моде; думал, превратился в меркантильную сволочь, но сестра похвалила: правильно, пусть Скруджи теряют специалистов, где еще найдут такую птицу-говоруна, отличающегося умом и сообразительностью. Она всегда поддерживала. Всегда.
Скользкая мысль вновь обвивается вокруг запястья. Герман вздрагивает. Теперь, когда Герман оказался лицом к лицу с потусторонним, у него приятно жжет в районе груди, как от старой доброй «Звездочки» во время простуды: это разгорается вдохновение, азарт, предвкушение, похожее на крепкий алкоголь. Какие еще чудеса ждут Германа в пустыне? Долетит ли до него эхо нубийской древности, поглотит ли его благословенно-проклятая земля Субании, научится ли он, как герой очередной части бесконечной франшизы, видеть невероятное на каждом углу, находить фантастических тварей в канализациях и подворотнях? Или нужно и дальше будет бросаться черт знает куда, в места, где жива память о существовании нереального – не истерзал их прогресс, не притупила их чуткость яркая реклама?
Пустыня – бесчисленные оттенки желто-бежевого из баночки засохшей гуаши, школьного артефакта, – кружится вихрем, убаюкивает. Чем дольше Герман смотрит в лобовое стекло, тем сильнее ему кажется: водоворот затягивает и корабль на дно, где-то сейчас отпустит скабрезную шуточку капитан Джек Воробей – или Брамбеус вместо него, – и небо перевернется, и они окажутся на другом конце земного шара… Пейзажи скучные, дорога однообразная. Герман проваливается в дрему и просыпается, вздрагивая – первые кадры ненавистного сна успевают испугать, – смотрит на Брамбеуса, не спеша и молча жующего чипсы, и вновь засыпает. Тишина, только рев уставшего мотора и редкое посвистывание Брамбеуса. Он специально выключил музыку? Что же, Герман сам согласился ехать через пустыню, поверил – так безопаснее; старая дорога до Абу-Хамада – и не дорога уже вовсе, сплошь гоголевское бездорожье, где застрянешь – и слушай Коробочкины причитания. Тишина, охра, охра, тишина. И только страшные кадры, один за другим – спать, просыпаться, спать.
– Тихий час окончен!
Герман просыпается от баса Брамбеуса и похлопывания по плечу. Оглядывается – все еще пустыня. Живот сводит – то ли от голода, то ли от долгой дороги, бесконечных ухабов. Джип не двигается. Брамбеус достает помятую бумажную карту с отметинами черной
Ознакомительная версия. Доступно 13 из 65 стр.