Пока пророки молчат - Денис Геннадьевич Лукьянов

Глава вторая

Никакой арабской сказки

Яичной скорлупой трещит сознание. Герман приходит в себя. Глотает воздух, хочется схватиться за гудящую голову – не может. Лицо отвратительно мокрое. Глаза слепнут от яркого холодного света. Слух режет звук – не барабаны. Другой. Навязчивый, омерзительный, мел по доске…

Это смех. Герман щурится. Свет вдруг гаснет. Перед ним, улыбаясь во все зубы, стоит мужчина в военной форме и зеленом берете; в одной руке – ведро воды, в другой – фонарик, теперь опущенный вниз. Мужчина смеется.

Герман дергается раз, второй, третий. Фокусирует взгляд. Сперва ничего не может разобрать: только слепящий свет и невзрачные, покрытые трещинами стены. Герман дергается снова. Безрезультатно. Смотрит на руки – привязан к стулу. Одежда мокрая. Отвратительно холодно – какая ледяная вода! Голова трещит, смех – до крови в ушах, никогда не слышал настолько мерзкого: может, таким смеются самые омерзительные герои классики, может, таким заполняют промежутки в своих ариях злодеи мюзиклов?

– Заткнись, – голос другой, сухой. – Просто заткнись уже. Мерзко ржешь, я тебе это всегда говорил. Иди лучше, принеси еще воды.

Мужчина больше не улыбается. Зачем-то еще раз светит Герману фонарем в лицо. И, скрипя что-то на арабском, уходит.

Напротив, на стуле, закинув ногу на ногу и пожевывая сигарету, сидит другой – тоже в военной форме, с пистолетом в кобуре, в малиновом берете. Только глаза – без страха. Не как у других. Глаза – холодная уверенность. Глубина океана, лед точки Немо, сердца спящего Ктулху.

Герман незаметно для себя улыбается: вылитый кубриковский сержант Хартман на африканский манер! Псевдо-Хартман сплевывает.

– Смешно тебе, да, ублюдок? – Он встает, дает Герману пощечину, хватает за подбородок. – Ну посмотрим, как тебе сейчас будет смешно. Все еще хочется улыбаться?

– Да я так, о своем. – Герман даже не успевает испугаться. От разъяренных ли военных защищали синие огни? – А вообще не смешно. У вас неплохой английский. В чем дело, товарищ начальник?

Последние слова звучат как «мистер сэр», но про себя Герману нравится переводить их именно так. Будто скрутили за нарушение порядка и отправили на бессмысленные разборки, где время течет по-набоковски бесконечно, а разговоры – по-прустовски медленно и бессмысленно.

– А это ты мне сейчас расскажешь. – Он садится на стул, закидывает ногу на ногу, поднимает брошенную сигарету. Чиркает зажигалкой. Герман успевает разглядеть на ней полустертый рисунок обнаженной женщины.

Тишина. Тут даже нет часов – никакого тиканья. Несколько затяжек, густой вонючий дым.

– Ну?

– Простите, гражданин начальник, но что «ну»? – Герман развел бы руками, если бы мог. – Я ничего не понимаю. Правда. Может, расскажете, что я сделал не так? Нарушил комендантский час? И я был бы рад, если бы меня развязали – оружия у меня нет, и я…

– Зато есть это, – псевдо-Хартман достает из кармана телефон. Телефон Германа. – О, сейчас я все расскажу. Так расскажу, что ты, ублюдок, запомнишь – и про комендантский час, и про все прочее…

Герман хочет назвать его генералом мертвой армии – кажется, как-то читал роман с таким названием; язык не поворачивается – ни у кого в Судане он не видел такого уверенного взгляда, все здесь потеряны, задумчивы, кроме, быть может, Брамбеуса; все на страшном сказочном перепутье. А тут – опасный холод уверенности. Как у цирюльника-убийцы. Только декорации, улыбается про себя Герман, совсем не в стиле Тима Бёртона, и песен с Джонни Деппом не завезли.

Псевдо-Хартман поднимает телефон на уровень головы.

– Парни сказали мне, что заметили какого-то ублюдка, – последнее слово он выделяет особенно, будто ему нравится не то сама его суть, не то банальное звучание. – Который шнырял у священного дерева, что-то снимал, вынюхивал… Я и не сомневался, что этот ублюдок пойдет дальше и решит пробраться к пророку Заххаку ночью. А я редко ошибаюсь.

– Я просто гулял, мне не спалось, – Герман старается говорить ровно, спокойно, пусть изнутри рвется то истерический смех, то неконтролируемая агрессия. – А утром снимал для себя. Никто не говорил мне, что запрещено. И табличек не было. Ну таких, треугольных там или квадратных…

– Зачем ты приперся сюда?

– Я приехал из интереса. Как свободный журналист. Или, если угодно, как журналист-паломник. – Последнее говорит шутки ради, но мужчине напротив явно не до смеха. В промежутках между затяжками он скрипит зубами. – Ваши люди ведь меня пустили. В чем тогда проблема?

– Проблема только в тебе, ублюдок. – Псевдо-Хартман бросает сигарету, тушит черным ботинком с толстой слоновой подошвой. – По приказу Заххака в Субанию вхожи все, прибывшие с мирными целями. Но мне не нравятся особо пронырливые.

– Вам или Заххаку?

Псевдо-Хартман хмурится. К стальной уверенности в глазах прибавляется алая ярость.

– Я могу говорить и другим языком, если ты не заткнешься, ублюдок. Мне. – Он встает. Кладет телефон на стул. Не смотрит на Германа. – Но по приказу Заххака после полуночи жители Субании обязаны оставаться в домах. Это святая земля, и мы защитим ее от всего. В том числе – от таких, как ты, ублюдок.

– А от чего ее можно защищать? Скоро сюда приедет еще больше таких, как я. Журналисты, авантюристы, может, политики – они ведь все как насекомые. С вами захотят говорить, а вы