Пока пророки молчат - Денис Геннадьевич Лукьянов
Стреляет?
Герман просыпается в холодном поту. Спина липнет к ворсистому дивану, по ногам будто ползают насекомые. Герман вздрагивает, резко садится. Никого и ничего. Закрывает лицо ладонями, мечтая вновь уснуть, но без снов – болят руки и ноги, сердце бьется непростительно часто: скорее, провалиться в черную бездну, похожую на ноябрьские вечера, – разбитые фонари у аптек и осмелевшая мгла. Герман задирает голову, смотрит в потолок – медленно, поскрипывая, вращается вентилятор, будто разбуженный тем же кошмаром.
Когда Герман сможет спать и не видеть проклятый сон?
Впервые он настиг Германа случайно, после трудных съемок и пустых бесед с коллегами-ведущими, отсыревшими истуканами: ложные улыбки, фальшивые кивки, поддельный интерес – сущий яд, принимать трижды в неделю, чтобы свести себя в могилу к тридцати; а они, будто вампиры – позавидовал бы им старина Колин Робинсон! – только подпитывались, с каждым разом становились моложе, подтянутей – и если бы все дело в гриме. Уснуть не мог долго, злился на весь мир, в голове гремели колокола, чуть не дошло до сонного паралича. Проснулся Герман так же, посреди ночи, выпил на кухне стакан воды, для верности добавил тридцать пять – обсчитался – капель пустырника. Уснул и не вспоминал.
Три месяца назад сон вернулся – и не пропадал ни на ночь. Три месяца назад сестра Германа разбилась. Поехала на свидание с новым молодым человеком, воодушевленная, раскрашенная, в купленном по поводу пиджаке, все щебетала – сегодня что-то поменяется, он настроен серьезно, я тоже, хотя нет, что я вру тебе, Герман, я просто счастлива, просто счастлива. А Герман, злющий после работы, после отказа в небольшом повышении, в освободившемся месте на роль ведущего, раздосадованный от нытья девушки, застрявшей в глубокой психологической яме после предыдущих отношений, накричал на сестру: достала, всегда такая счастливая и веселая, только о счастье и говоришь – да только у меня никакого счастья не получается, видеть тебя не хочу, никогда, вот и убирайся, и не возвращайся! Хлопнул дверью, как в пятнадцать лет, а она, почти наверняка улыбнувшись, не стала мучить его, только сказала: и это пройдет. А дальше: предательский случай, сонный взгляд мутного таксиста, привычка сестры болтать без остановки даже в дороге или инопланетное вторжение, чудовище посреди дороги, спонтанное отключение гравитации? Герман не знал – никто не знал. Сестра… сестра, нарекшая его птицей-говоруном, сестра, всегда державшаяся рядом, считавшая их четыре года разницы огромной пропастью опыта, делившаяся всеми советами с того берега, готовая говорить обо всем на свете, от работы до таинственных подземных озер из статьи очередного вселяющего веру в фантастическое журнала; сестра, всегда поддерживающая, особенно в любовных начинаниях, и говорившая, когда Герману все казалось потерянным, – подожди, дай ей время, она запуталась в себе, неужели ты не заметил, как она похожа на котенка, пусть и играет в гордую кошечку, а пока просто побудь повидлом, время не продают в аптеке, это лекарство иного толка: и он сдержался, хоть и намучился, и он подождал – и все разрешилось, и девушка вернулась, и они пересобрали себя вновь, как детский конструктор – без инструкции.
Пока Герман успокаивал родителей, пока готовился к похоронам – хотя бы в открытом гробу, – пока не мог поверить, что не услышит больше звонкого голоса, не увидит очередной причудливый цвет волос – она меняла его каждые три месяца, когда накатывало, – он нашел виноватого в произошедшем. Он винил себя. Пусть умом понимал – нет, так нельзя, при чем тут я, я не колдун, не умею убивать словами, – внутри, одной из таинственных чакр – так написали бы в одном из его журналов, – не мог заглушить писклявый голосок: это ты, ты, ты виноват, не уберег, накликал, думал только о себе, как и всегда. Мог бы смягчиться, мог бы порадоваться за нее, а не сидеть усталым и угрюмым, думая о том, как невозможно сделать карьеру среди отсыревших, безыдейных людей-алгоритмов, которых многие почитают если не божествами, то высшими духами. Не уберег. Ты ее убил. Ты.
И сейчас, вставая с дивана, натягивая футболку, беря в руки телефон и, позабыв о словах хозяина дома, идя к двери, Герман думает о том же: «Не уберег. Убил». Даже не думает – повторяет, не открывая рта, за какой-то своей глубинной частью: чумазой, ревущей, запутавшейся в черных цепях.
Герман открывает дверь, глубоко вдыхает теплый, сухой воздух, наполненный особым ароматом пустыни – запахами ночи и опасностей, запахами приключений, запахами погребенной древности, запахами старых бинтов и посеревшей ваты – и выходит на крыльцо. Оглядывается – тьма тонет во тьме; причудливо стрекочут ночные насекомые, холодно глядят крупные, размером с бриллианты, звезды. Две масляные лампы горят синим – пламя чуть колышется. Герман щурится, садится на ступени, наклоняется к фитилям. Не показалось – пламя вправду синее. И напуганное. К чему здесь странные лампы? С каким чудовищем Герман столкнется, нарушив запрет отца Ханоки? И водятся ли здесь, на святой земле Субании, чудовища, кроме людей?
Герман сидит, смотрит в темноту. Зевает. Усталость накрывает сильнее, давит железными тисками до боли в голове и коленях. Сон как рукой снимает. И Герман решает прогуляться – рядом с домом, здесь должно быть безопасно; все веселее. Он аккуратно закрывает дверь, потягивается, спускается с крыльца – синее пламя никак не реагирует, хотя Герман ждал если не волшебных искр, то хотя бы ощутимых изменений, – и неспешно идет, глядя то вперед, то под ноги. Мало ли, на какую тварь – хоть из реальных, хоть из фантастических, – наступит. Глаза привыкают к темноте. Субания спит: в окнах свет не горит вовсе, фонарные столбы, сомкнувшие глаза-лампочки, будто лениво покачиваются в темноте. Порой только еле различимые синие огоньки бросаются в глаза – да и они где-то там, вдалеке, ближе к сердцу Субании, к баобабу. Интересно, спят ли его стражи?
Ноги сами ведут Германа на центральные улицы, к невозможному дереву. Он им позволяет.
Чем дольше Герман
Ознакомительная версия. Доступно 13 из 65 стр.