Третий семестр: повесть - Александр Николаевич Житинский

Теперь он черт знает что подумает!

5 июля

Сегодня был сумасшедший день. Мы готовились к первому заседанию штаба.

Динамика необыкновенная.

Утром вскакиваю и до завтрака успеваю сгонять «на Витьке» к вокзалу за газетами и куревом. Курят все, кроме Ольги, поэтому сигареты непрерывно кончаются.

Прилетаю назад, глотаю манную кашу и опять же «на Витьке» стартуем с Сережей к «гармонистам», посмотреть на их объект. Я уже написал в статье о простоях «Гармонии», взывая к совести товарища Бондаря из ПМК-177. По дороге Сережа ругается, говорит, что нужно снимать отряд, если не дают работу,— получается профанация движения. Кроме того, нужно подумать о студентах. Ребята ничего не заработают.

По дороге застреваем в какой-то луже, выскакиваем, толкаем наш «ераз», он трясется. Витек кроет технику, мы кроем Витька. Забрызганные грязью, влетаем на стройку.

На стройке первозданная тишина. Людей почти не видно. Вдали на штабеле досок сидит девушка в желтой каске. У нее на коленях спит боец. Девушка читает книгу, положив ее на каску бойца. Идиллия.

— Наши, — говорит Сережа и бежит к ним.

Разбуженный нами юноша свистит в два пальца и кричит:

— Юра!

Он зовет мастера отряда. На свист никто не отзывается. Боец посылает нас к кирпичному строению.

Оно уже перекрыто. Взбираемся по деревянной лестнице на крышу. Там спят человек двадцать. Спят красиво, ровным рядком. По всему видно, что спят давно.

Расталкиваем крайнего.

— Почему спите?

— А что делать? — удивляется боец. — Бетона нет, два раза убирали территорию — надоело. Вот и спим.

— Где мастер?

— С прорабом в конторе.

Бежим в контору. Я еле поспеваю за Сережей. Чурсин злой, как черт. Я чувствую, что ему неудобно передо мною. Он хочет, чтобы у меня складывалось хорошее впечатление.

В конторе на лавке сидят два человека. Один в кепке и спецовке, другой — в нашей форме. Это местный прораб и мастер «Гармонии» Юра Шевцов. Прораб пьет из бутылки молоко.

— Пей, Сергеич, — ласково говорит мастер. — Отпаиваю молоком, — шепчет он нам, поздоровавшись.

— Почему отряд простаивает? — спрашивает Сережа прораба.

— А бетона нет, — разводит тот руками. — Бетон йог!

— Не йог, а йок, Сергеич! — говорит мастер.

— Я и говорю — йог.

— Когда будет бетон?

— А я знаю? Вы у Бондаря спросите. У меня этот бетон вот где сидит! — Прораб пытается постучать себя кулаком по затылку.

Снова вскакиваем в «ераз» и мчимся обратно.

— Подождем еще два дня, максимум три — и снимаем отряд, — говорит Чурсин. — Тот же целлюлозный завод возьмет еще хоть сто человек. У них на всех работы хватит.

Появляемся в штабе в тот момент, когда у начальника штаба и командира происходит следующий разговор.

— Давай так: или ты будешь командовать, или я! — Это Артем своей скороговоркой.

— Сейчас позвоню Сереже Жукову и скажу, что уезжаю, — свирепо бубнит Заратустра.

— Пожалуйста! Только объясни Сереже, что произошло.

— Сережа не дурак.

— Значит, я дурак? Прекрасно, Андрей! Считай, что мы с тобой не сработались.

Командир, тяжело ступая, уходит в свой кабинет. Заратустра бежит наверх собирать вещи. Ольга сидит за своим столом с удивленно-печальным видом.

— В чем дело? — спрашиваем мы.

— Да ну их! Дети... — говорит Ольга. — Андрюшка бриться не хочет, Артюша его доводит. Завелись ужасно.

Вбегает Заратустра с портфелем под мышкой и набрасывается на телефон, будто хочет разорвать его в клочья. Набирает номер и вызывает Жукова, комсомольского секретаря института. Излагает ему ситуацию. Потом немного успокаивается и просит:

— Чурсик, позови Артюшу.

Чурсин идет за командиром. Мы с Ольгой покидаем штабную комнату. Навстречу нам идет мрачный командир. Мы выходим на крыльцо, где уже сидит Сережа. День восхитительный. Кузьмич гладит ветошью своего «козлика». Витек лежит на траве кверху брюхом.

Когда мы возвращаемся в штаб, Артем и Андрей мирно беседуют. Ничего страшного, нервный взрыв. Усаживаемся за столы и работаем.

Сережа пишет доклад по «Неделе ТБ», мы спешно заканчиваем оформлять штаб, не замечая времени. Нужно показать командирам образец оформления. Режем, клеим, развешиваем, рисуем...

К полуночи мы все — как вареные мухи.

— Комисс, почитай-ка этот плакат, — говорит Заратустра, указывая на плакат над столом комиссара. Комиссар ошеломленно смотрит на плакат. Там изображен подъемный кран и рабочий. Надпись гласит: «ТРУД —МЬЮ!»

Володя в затруднении. Такого плаката быть не может.

— Ах, черт! — вдруг восклицает он и начинает рыться в груде плакатов у стены. Оттуда он извлекает лист, на котором — первая половина плаката. Там надпись такая: «НАШ УДАРНЫЙ» — ниже: «НЕЧЕРНОЗЕ». Если составить листы вместе, то надпись будет читаться так:. «НАШ УДАРНЫЙ ТРУД — НЕЧЕРНОЗЕМЬЮ!»

— Все! Дошли до ручки, — резюмирует Чурсин. — У койку!

Наверху, в нашей спальне, спят шоферы. Кузьмич в койке у окна ворочается во сне и что-то шепчет. Со скрипом погружаемся в пружинные сетки, проваливаясь в них почти до пола, и тут же вырубаемся.

Хорошо пройтись по Карельску летним утром в стройотрядовской форме, с деловым видом, ощущая себя здоровым и молодым, причастным к общему делу! Рукава куртки закатаны и пристегнуты специальной застежкой на золоченую пуговку, куртка распахнута, на брюках широкий ковбойский ремень, а в кармане — красненькая книжечка инструктора Карельского горкома ВЛКСМ. От этого чувствуешь себя еще лучше, еще независимее и ближе к тому же общему делу.

Навстречу тебе катят зеленые полуторки, в кабинах которых сидят командиры отрядов. Они едут в штаб на заседание. Ты еще не знаком с ними, но они, завидев на правом рукаве родную эмблему, приветственно взмахивают рукою, и ты отвечаешь им доброй начальственной улыбкой...

Примерно так размышлял Петр Николаевич, шагая в редакцию газеты «Красное знамя», чтобы посмотреть верстку