Третий семестр: повесть - Александр Николаевич Житинский

Взбегаем на пятый этаж. Нас встречают комиссар «Эпохи» Наташа Ямщикова и врач Таня Давыдова. Обе улыбаются, будто наш визит доставляет им огромное удовольствие. В коридоре дежурный по лагерю моет пол. С важным видом мы начинаем осмотр лагеря.

«Эпоха» живет роскошно. Общежитие гостиничного типа. В каждой комнате живут два-три человека. Горячий душ, холл с телевизором, моечная, кухня. Отряд питается в столовой завода, поэтому проблем с пищеблоком здесь нет.

Проходим по комнатам и едем дальше, на целлюлозный завод. Через проходную проскакиваем без пропусков, делая вид, что мы студенты. Чурсин знает здесь все назубок. В прошлом году он строил на заводе цеха со своим отрядом «Данко».

Идем к кислотному цеху. Издали замечаем наших в новеньких желтых касках. Целая толпа возится с автогеном.

— Полюбуйтесь! — говорит Сережа. — Сейчас я им выдам ОВЦУ.

ОВЦУ — это «особо важные ценные указания». Дело в том, что студентам с автогеном работать запрещается. И они это прекрасно знают. Но ведь интересно!

Сережа быстренько отнимает у них автоген и прокалывает талоны по ТБ у активных сварщиков. Идем дальше. Высоченный и тонкий, как макаронина, парень в зеленой куртке стоит на пустой железной бочке и «сандалит» отбойным молотком кирпичную кладку. «Сандалит» любимое словечко Чурсина. Бочка ходит под парнем ходуном, он извивается, как в цирке, сохраняя равновесие. С минуту наблюдаем за ним сзади. Потом Заратустра дергает его за штанину.

— У тебя масло в голове есть? — говорит он.

Парень недоуменно смотрит на нас сверху. Он недоволен, что мы нарушили его трудовой энтузиазм. Сережа объясняет, что нужно сделать подмости на козлах, а потом «сандалить».

Увидели, что наши работают на крыше цеха. Сережа кинулся к лестнице и полез. Заратустра — за ним. Мне пришлось тоже. Лестница железная, пожарная, а высота — метров двадцать. Немного тряслись поджилки, но долез.

Наверху четверо наших молодцов делают битумное покрытие. Вид у них бравый: брезентовые рукавицы, каски, монтажные пояса. Правда, пояса не пристегнуты. Снизу двое подают расплавленный битум. Чурсин заставляет пристегнуть пояса и проводит разъяснительную работу. Смысл такой: грохнешься с крыши — не соберешь костей. Сережа говорит очень доходчиво.

Наконец находим командира «Эпохи» Володю Чехина и едем в общежитие составлять акт. Володя Чехии — невысокий крепкий паренек с серыми глазами. Говорит тихо, смущенно улыбается. В его облике естьчто-то армейское. Похож на отличника боевой и политической подготовки. Это совсем не то же самое, что отличник в институте. Симпатичный на вид парень, но мне показалось, что для командира мягковат.

В прошлом году он был у Чурсина мастером в «Данко». Поэтому в их разговоре с Сережей чувствуется полное взаимопонимание.

Тем не менее на акте это не отражается.

4 июля. Сегодня после завтрака Любаша меня стригла. Я решил сделать комсомольско-молодежную прическу. Меня посадили на стул в комнате штаба, обвязали полотенцем, а потом Любаша полчаса ходила вокруг с ножницами, как взыскательный художник. Валечка ей ассистировала. Затем они же поливали теплой водой из чайника мою молодежную голову, когда я ее мыл. Море удовольствия с обеих сторон.

Пока мы играли в парикмахерскую, все куда-то разбежались. Артем поехал в горком партии, остальные — по отрядам.

Я пошел в зал заседаний писать статью в районную газету. Статья называлась: «Знакомьтесь — „Вуокса”!».

Я написал заголовок и стал ждать вдохновения. Вдохновение, как всегда, задерживалось. Оно не любит районных газет.

Вместо вдохновения в зал заседаний пришла Валечка. Она уже помыла посуду, и у нее образовалось свободное время. Она стала ходить вокруг меня и вздыхать.

Невозможно писать статью в печать, когда рядом вздыхает девятнадцати летняя девушка с пушистыми от туши ресницами.

Я приостановил процесс творчества и застыл, спокойный, как Будда.

— Петь, а Петь... Ты чего пишешь? — спросила она.

— Корреспонденцию, — сказал я.

Она удивленно хлопнула ресницами. По-моему, не поняла слова. И перегнулась через мое плечо, чтобы прочитать. При этом я ощутил полновесную тяжесть Валечкиного тела. Я вскочил со стула и отбежал в сторону.

— Слушай, что ты делаешь со своими глазами? — спросил я. — Тебя кто-нибудь учил? Или ты сама дошла? В твоем возрасте косметика просто опасна.

У нее моментально набухли глаза, а потом из них, продираясь сквозь краску, поползли две огромные синие слезы.

И тут я вошел в педагогический азарт и прочитал ей краткую лекцию о необходимости повышения культурного уровня, чтения книг, посещения филармонии и тому подобного, если уж она живет и учится в Ленинграде. Я был прав на сто процентов.

Ребенок разревелся.

— Вы все такие... — всхлипывая, говорила Валечка. — Вы меня за человека не считаете, вам только пожрать, да чтобы посуда чистая... У меня в Ленинграде нет никого, я с мальчишками пробовала дружить, а они раз встретятся и больше не прихо-одят... Что же, я одна в эту филармонию буду ходить?

— Одна, — непреклонно сказал я.

— Мне бы с хорошим человеком подружиться... — плакала она.

Мне стало ее жалко. Я подошел и обнял ее за плечи. Она притихла, только всхлипывала. На лице появились цветные разводы.

Только я хотел ее вежливо выставить, как в зал вошел Артем с какой-то бумагой в руках. Он окинул нас быстрым взглядом и понимающе усмехнулся. Мне стало неловко. Валечка быстро выплыла.

Артем