Окно с видом на счастье - 2 - Наталья Игоревна Соснина

– Почему же? – возмущенно спросила она. – Я вижу!

– Да потому что смотреть-то особо не на что! – захохотал он в ответ.

– Ах ты наглец! Правильно мама говорит, что ты…

– Ну? Ну что я? Что?

– Что ты пролетарий!

– Ах, как страшно жить! – воскликнул Корольков. – Я сейчас заплачу! А Клара-то Захаровна, как я погляжу, прямо двоюродная сестра английской королевы у нас!

– Саша! – из глаз Арины брызнули слезы. – Ну почему ты такой?

– Какой, рыбка моя? Какой?

– Ужасный! Почему ты меня постоянно оскорбляешь?

«Потому что ты дура, – хотел ответить Корольков, но промолчал. – И правда, чего это я? Пусть ее… Все равно ничего не исправить, и она, в конце концов, не виновата, что я в свое время принял то решение». И он примирительно сказал:

– Ариша, детка, прости. Я разозлился на тебя из-за твоей несобранности! Ну как можно было забыть про рейс?

Жена в ответ всхлипнула:

– Ты постоянно тычешь мне, что у меня маленькая грудь! А ведь я могу хоть завтра сделать маммопластику, и все будет так, как тебе нравится!

Эта пресловутая маммопластика была у Арины просто идеей-фикс. А Саша, как и положено тирану и деспоту, не разрешал.

– Арина, – ответил он. – Ты прекрасно знаешь мое отношение к этому мероприятию! Я уже миллион раз говорил тебе, что если ты это сделаешь, я сразу же с тобой разведусь. В лучшем случае я просто перестану с тобой спать.

Они выехали на Вокзальную магистраль: там было еще более-менее свободно. «Слава богу, – подумал Саша. – Есть надежда успеть!»

Он держал руль левой рукой, правая лежала на колене. Снова взглянув в зеркало, он увидел надутые губы и полные слез глаза Арины, но почему-то сегодня ему совсем не было ее жалко. «Ну и пусть рыдает, дура! За восемь лет, если бы она любила меня по-настоящему, могла бы хоть один фильм посмотреть или одну книжку прочитать, чтобы понять меня немного… А вот спать со мной – это ей нравится, а как же! – со злостью думал он. – Поэтому и заткнулась сразу про свои титьки…»

Все дело было в этом. Он уже давно привык к тому, что жизнь его поделена на два этапа: до лета девяносто третьего года и после. Так вот, на этапе «после» Королькову, по большому счету почти всегда, за очень редкими исключениями, которые почему-то имели обыкновение быстро исчезать из его жизни, было все равно, с кем спать. Селена ли, Каролина, Лена или вот – Арина. С Ариной хоть есть преференции в виде борщей, котлет и плова, спроворенных Верой Ивановной, а также ею же выглаженных рубашек. Да плюс большая и удобная квартира, по воле случая расположенная в двух шагах от квартиры его, Сашиных, родителей. Она стояла пустая: маму он похоронил еще до армии, а отца – десять лет назад и, выкупив у сестры Тамарки ее долю в наследстве, оставил все, как было при родителях – собственно, держал квартиру просто как память о маме с папой, о своем детстве… Иногда Саша приходил туда совсем один, когда было особенно тоскливо на душе, сидел на кухне у открытой форточки, курил и смотрел на окна дома напротив, где когда-то давно, в далеком девяносто третьем году, был так остро, так недолго и так по-настоящему счастлив.

Юра Чернов, по образованию юрист, в начале нулевых работал в организации под названием «Единая недвижимость», где занимался тем, что регистрировал права на квартиры и помещения. Он и посоветовал Саше, как правильно выкупить Тамаркину долю, и теперь квартира была полностью Сашиной: никто не мог на нее претендовать. Впрочем, та квартира, в которой они жили с Ариной, тоже была собственностью только его жены. Куплено жилье было ее заботливым папочкой еще до их торжественного бракосочетания, о чем не уставала ему напоминать тещенька.

А вот его молодой жене, как он быстро понял, было не все равно, с кем спать. Ну так уж получилось. Поэтому она и терпела его насмешки и его цинизм, хотя, справедливости ради следует отметить, что Корольков далеко не всегда вел себя подобным образом, особенно в начале их семейной жизни.

В общем, сейчас, лежа на кушетке в ординаторской, он понимал, что от трусов в сердечко надо избавляться до того, как он попадет в операционную. «Девкам хватит моей циркумцизии, – мрачно подумал он. – Завтра вся больница будет знать, что у Королькова сделано обрезание. „Семейники“ в сердечко будут перебором. Плюс еще Донна Роза, которая, если эти труселя увидит, потом всю оставшуюся жизнь будет глумиться».

– Ириш, – схитрил он. – Ты иди, готовься, а я подойду.

– Сашенька, а ты дойдешь? – заботливо спросила та. – Может, каталку? Тебе же плохо совсем!

– Дойду! – насколько мог, возмутился он. – Еще не хватало, чтобы больные видели!

– Ну да, ну да… – озабоченно пробормотала Ира: операционная была в другом конце коридора и, чтобы добраться туда, нужно было пройти через все отделение. – Ты уж потихонечку, а то голова может закружиться.

– Ладно, Ир. Давайте уже правда… начинать.

Ира с озабоченным видом быстро пошла в сторону оперблока, а Саша с трудом поднялся с кушетки – ему действительно становилось все хуже. Однако боли сохранялись, значит, подумал он, перитонита еще нет. Он вышел в коридор и прошел в свой кабинет, расположенный напротив. Там по возможности быстро снял штаны вместе с трусами, трусы закинул в шкаф для одежды, а штаны надел обратно. Выдохнув, поплелся, шаркая сланцами, в операционную. Голова кружилась все сильнее, и он подумал: «Какой длинный коридор, как бы дойти и не потерять сознание, а то вот позорище-то будет».

Дойдя до оперблока, оперся ладонью о стену, борясь с подступающей тошнотой, и, наконец, глубоко вздохнув, зашел внутрь.

В небольшом предбаннике сестра невозмутимо, словно он и не был завотделением, брутальным мужчиной и вообще – любимцем женщин, сказала: «Раздеваемся полностью!» – и протянула простынку невразумительного размера, больше похожую на детскую пеленку. – Можете пока замотаться».

Саша, снова вздохнув, скинул с себя штаны и рубаху (сестра и не подумала отвернуться), кое-как обмотал вокруг бедер простынку и пошел ложиться на стол. Сестра крикнула: «Ирина Анатольевна, можете начинать!»

Зашла Ира, и ему стало совсем страшно: под наркозом в сознательном возрасте он не был ни разу, к тому же знал, что будут делать с его телом хирурги, пока он сам будет в отключке. Однако деваться было некуда, и он попросил:

– Давай уже, Ириш… Отключай меня быстрее.

– Сашенька, не волнуйся, – ответила она. – Я все время буду рядом.

Сестра уже привязывала его руки и ноги, Ира измеряла давление. «Все, как всегда, – подумал он. – Только не с кем-то, а со мной!»

От страха он даже не почувствовал укол в вену, зато сразу понял, что уже не может говорить: видимо, органы чувств отключались по очереди. А поговорить хотелось: ему было неудобно лежать, тянуло поясницу, и он силился сказать об этом Ире, но так и не смог.

Проваливаясь окончательно, он услышал громкий хриплый голос Донны Розы: «Ну что, бабоньки? Начали?»

Однако на этом испытания, уготованные хирургу Королькову насмешницей-судьбой, не закончились. Радостное предсказание Юры по поводу того, что Саша очнется уже в палате, не сбылось. С ним случилось то, чему он никогда в жизни не верил: он проснулся во время операции.

Несколько раз в его практике были ситуации, когда пациенты, придя в себя, рассказывали ему странные вещи: мол, слышали голоса, которые ужасно матерились. Саша в таких случаях обрывал рассказчиков: «Вы не могли ничего слышать! Возможно, в самый последний момент, когда вы уже засыпали, а врачи еще не приступили к операции, вы и уловили несколько фраз».

Однако когда он услышал возле себя прокуренный голос Розалии Львовны, сразу понял, что это не сон и не «глюки». Донна Роза возмущенно спрашивала:

– И че, девки? Так уж и не было с ним ни у кого? Светка, вы ж учились вместе! И что, прямо ни разу?!

Саша даже не сразу понял, что речь идет о нем. Сознание было, естественно, неясное, к тому же он стал прислушиваться к своему организму: вдруг будет больно? Организма словно не было, ощущался только живот, из которого, как ему в тот момент показалось, медленно тянули что-то вроде велосипедной