Окно с видом на счастье - 2 - Наталья Игоревна Соснина

– Чем? – перебил его профессор Мусин.

– Что – чем? – не понял парень.

– Ну пулю-то, пулю чем извлекал?

– Так это… Видите ли, профессор… Как бы объяснить… Нет там ни… черта. Рукой, соответственно, пальцами и извлекал.

– Ну а, допустим, хотя бы пинцетом? А, молодой человек? – удивился профессор.

– С пинцета соскальзывает.

– А обезболивание раненому? – Мусин явно хотел подловить парня на названии препарата.

– Так, опять же, нет там ничего, Семён Маркович. Не хватало обезболивающих. В лучшем случае лидокаин. А одному спирта полстакана налил да палку деревянную в рот сунул. Это мне еще дед рассказывал, что на фронте так даже ампутации проводили. Я и подумал, что, если людям ноги и руки при таком, с позволения сказать, наркозе отпиливали, то уж пулю-то из трицепса я как-нибудь вытащу.

– И что? Вытащил? – недоверчиво спросил профессор.

– Конечно, вытащил! – немного, как показалось Мусину, хвастливо ответил молодой человек.

– Пациент жив?

– Жив.

– А палку-то ему в рот зачем?

– А… Так чтобы он, значит, грыз ее и от боли не орал.

Мусин неожиданно приоткрыл дверь своей квартиры и крикнул:

– Суламифь! Душа моя, дай мне ежедневник!

Через полминуты из двери показалась женская рука в рукаве шелкового ярко-красного кимоно, держащая черный задрипанный ежедневник, за обложку которого была зацеплена пластмассовая шариковая школьная ручка.

– Слушай, – задумчиво произнес профессор Мусин, забрав у красного кимоно ежедневник. – Пошли на улицу, а? А то собака обделается.

Парень сбежал вниз по лестнице, открыл дверь в подъезд (ведро выбросить не предложил, отметил про себя Мусин), пропустил профессора с рвущейся с поводка Вестой и спокойно пошел следом за ним во двор.

Семён Маркович отпустил, наконец, истомившуюся собаку, и, зажав подмышкой ежедневник, вытряхнул в помойку содержимое ведра. Молодой человек спокойно стоял рядом и наблюдал за манипуляциями профессора внимательными черными глазами.

Мусин поставил ведро у входа в подъезд, обтер руки об штаны и сел на скамейку. Молодой человек замер рядом.

– Садись, чего стоишь? – сказал Мусин.

– Ничего, я постою, Семён Маркович, – ответил черноглазый.

Профессор усмехнулся и раскрыл ежедневник:

– Та-а-а-к… Что тут у нас… А вот давай-ка прямо сегодня приходи на кафедру часика этак в три. Сойдет?

– Конечно, – с готовностью ответил парень.

– А ты мне еще вот что скажи, герой. В какую ты собрался ординатуру, если, как ты говоришь, у тебя четыре курса? А?

Парень улыбнулся, но, как успел заметить профессор, одними губами – в глазах все так же стояла затаенная боль.

– Так это я на будущее, Семён Маркович. А пока возьмите меня медбратом к себе в отделение. Готов на ночные дежурства, – ответил он и вдруг тихо добавил слегка в сторону и словно про себя: – Все равно мне больше ночами делать нечего…

«Так-так, – отметил мысленно многоопытный Мусин. – Видать, девчонка бросила или, того пуще, из армии не дождалась…»

Вслух же спросил:

– А с институтом-то у тебя что на сегодняшний момент? Ты же понимаешь, что должен восстановиться? Или уже?

– Я все пересдал за четвертый курс, Семён Маркович. Осталось только то, из-за чего меня тогда отчислили.

– Ну и?

Парень откашлялся и снова смущенно потер подбородок:

– Так это… Аллергология же…

– Кому не сдал?

– Так Шибасовой не сдал.

Теперь настала очередь профессора Мусина как-то слишком уж громко откашливаться и тереть небритый по причине раннего утра подбородок.

Доцент Шибасова была знаменита на весь институт тем, что с первого раза ее предмет не удавалось сдать никому. Со второго раза она принимала экзамен только у беременных, и то, если срок был уже столь явным, что живот лез на нос.

С третьего раза экзамен по аллергологии сдавали круглые отличники, далее же шла очередность, понятная только самой мадам доценту. Однако всем было известно, что самые красивые и тренированные студенты мужского пола не сдавали ее предмет никогда, за исключением тех, кто ради, так сказать, любви к искусству, а вернее – к медицине, соглашался на некоторые нюансы. Говорить впоследствии о нюансах они отказывались даже в состоянии сильного алкогольного опьянения в кругу ближайших друзей.

На момент описываемых событий доцент Шибасова уже встретила свою сороковую весну, и можно было себе представить, что сия цифра не добавила и без того похожей на, прямо скажем, Бабу-Ягу Инессе Петровне ни красоты, ни белизны зубов и кожи, ни стройности фигуры.

Профессор Мусин не сдержался, все-таки хмыкнул и спросил:

– А пытался хоть сдать-то?

Парень сверкнул на него полными ужаса глазами и тихо сказал:

– Ну она же старая…

Мусин с ног до головы окинул взглядом своего нежданного посетителя и подумал: «Да уж, могу себе представить, что с таким красавцем планировала сделать Инессочка Шибасова… Бедолага, наверно, готов был не то что в армию от нее скрыться, а к самому черту на рога…»

Снова прочистив горло, дабы не засмеяться, он спросил:

– Сколько раз ходил сдавать?

Молодой человек содрогнулся и так же тихо ответил:

– Восемь раз я ходил сдавать!

И поспешно добавил:

– На кафедру.

– Да я понял, понял, что на кафедру! – Мусин уже не мог сдержать смех. – Ясно все с тобой, страдалец. Ладно. Давай так. Ты ее знаешь, аллергологию-то эту, будь она неладна?

– Конечно, знаю, – ответил его собеседник с тоской в голосе. – Наизусть… Два года из-за нее потерял.

– Ну, ты сдавать-то ее готов? – не отставал профессор.

– Кому?!

Мусин засмеялся:

– Да найдем, кому! Тебя как звать-то, Корольков?

– Саша.

– Стало быть, Александр… А по батюшке?

– Леонидович.

– А говоришь, не эвхэй! А?

– Семён Маркович, – Саша приложил ладонь к груди. – При всем уважении… Не еврей я. Папка с мамкой всю жизнь на Чкаловском, по семь классов церковно-приходского. Какие из них евреи, сами подумайте.

– Ну да, ну да… А ты-то в кого такой грамотный и образованный?

– Не знаю, я сам по себе.

– А глаза-то, глаза какие черные! Может, согрешила все-таки бабушка с водолазом?

– Простите?

– Читай Булгакова, Саша! Он, кстати, тоже был врач. А Валерка ничего не велел передать?

– Валерий Палыч? Велел, конечно, – улыбнулся Саша, явно польщенный словом «тоже». – Привет вам велел передать и вот еще, – он вынул из кармана несколько замызганный бумажный треугольник, – записку.

– Так чего ж ты молчишь-то? От молодежь, ос-с-с-спади… Давай уже.

Мусин развернул листок и увидел знакомый с детства косой почерк. Написано было следующее. «Сёма! Пацан офигительный! (слово было более экспрессивное, так как друг Валера в выражениях никогда не стеснялся). Отвечаю. Возьми его к себе, не пожалеешь! Готовый хирург! Как вы там? Привет Сулико (так он с детства называл Суламифь, жену Мусина). Мой телефон в любое время суток…» Далее шел длинный и странный набор цифр, словно звонить полковнику Сергееву следовало как минимум на Марс и в конце приписка: «Как только получишь эту записку, сразу же позвони». А далее уж совсем несусветное, хотя для профессора Мусина совершенно обычное: «Целую крепко, ваша Репка».

Профессор Мусин зашел в приемную ректора, приветливо кивнул пожилой секретарше и спросил:

– У себя?

– У себя, у себя, заходи, Семён Маркович!

Мусин потянул тяжелую дверь и оказался в кабинете:

– Лёва, привет!

– Сёмушка! – обрадовался ректор, бывший мусинский одногруппник. – Ты уже вышел из отпуска?

– Пока нет, Лёва, пока нет. Но я к тебе по делу.

Рассказав институтскому товарищу историю отчисленного мальчишки, Семён Маркович завершил свою речь словами:

– Лёва, надо восстанавливать этого студента! Такие парни на дороге не валяются! Валерка пишет, готовый хирург. Да вот она, записка-то Валеркина, на, почитай.

Лев Самуилович нацепил очки, тряхнул развернутый Мусиным листок и, начав читать, крякнул:

– Ну Сергеев в своем репертуаре!

– Лёва, репертуар – это одно, а пацана надо на пятый курс принимать. И вообще, Лёв, она что, до пенсии планирует над студентами измываться, эта б… старая, а?

– Ну, а что я ей скажу? Как ты себе это представляешь, Сёма? «Не спите со студентами, Инесса Петровна», так, что ли?

– Лёва, слова всегда можно подобрать! Ну, это же ни в какие ворота!

– Ни в какие, Сёма, это верно, – уныло согласился ректор.

– Ладно, Лёва, это лирика. Пусть у него Ведешкин примет аллергологию эту, ты ж не против? А, Лёвушка? И приказик сразу на зачисление, да?

Уловка хитреца Мусина удалась как нельзя лучше: Инесса Петровна Шибасова давно была для ректора бельмом на глазу. Однако будучи человеком деликатным и мягкотелым, Лев Самуилович и в кошмарном сне не мог себе представить, каким образом составить с ней разговор на столь интимную тему. В ситуации, сложившейся со студентом Корольковым, он готов был сам принять у него эту проклятую аллергологию («На кой черт она хирургу-то нужна?» – подумал заодно ректор), лишь бы Семён отстал от него.

– Конечно, Сёма, раз ты