Противоденствие - Томас Пинчон

— Быть может, я слишком умен, чтобы действенно иметь дело с габсбургской глупостью, — размышлял Хойч.

Однажды вечером, когда Франц Фердинанд, казалось, совсем соскочил с карты большого Чикаго, Хойч сел на телефон и принялся обзванивать весь город, а в конце концов добрался и до «Расследований Белого Города».

— Схожу гляну, — произнес Лью.

После продолжительных поисков, включая очевидные излюбленные места вроде «Серебряного доллара» и «Дома Эверли», Лью наконец обнаружил эрцгерцога в «Гостиной Хлопкового Долгоносика» — негритянском баре на Южной Государственной в районе Тридцатых, в самой сердцевине того, что в те дни было районом водевилей и развлечений для черных: он голосил, себя не помня, весь вечер, обещавший по меньшей мере хлопотный миг-другой. Кабацкое пианино, зеленое пиво, парочка бильярдных столов, в номерах наверху девушки, дым от сигар две-за-пенни.

— Убожество! — верещал эрцгерцог. — Обожаю!

Лью и самому в некотором роде нравилось в сем околотке — в отличие от некоторых других оперативников из «Белого Города», кому бывало не по себе с неграми, в последнее время прибывавшими с Юга во все больших количествах. Что-то в этих кварталах его влекло, может пища, — уж точно это единственное место в Чикаго, где можно найти достойный апельсинный фосфат, — хотя вот в этот самый миг радушной местную атмосферу не назовешь.

— Ты на что это уставился тут, желаешь украсть eine... Wassermelone[41], вероятно?

— Ууууу, — завели несколько субъектов в пределах слышимости.

Оскорбленный — крупный и опасный с виду индивид — поверить своим ушам не мог. Рот у него начал медленно приоткрываться, меж тем как австрийский князь продолжал.

— Что-то про... твою... постой... deineMutti, как ты б выразился, твою... твою маму, она играет на третьей базе за «Чикагские белые чулки», nichtwahr?[42] — меж тем как посетители уже начали робко перемещаться к фаршахтам, — довольно непривлекательная женщина, да она вообще такая жирная, что нужно «Надземкой» ехать, чтоб добраться от титек ее до задницы! Однажды на Ярмарку, говорят, пыталась попасть, так ей нет-нет, дама, это Всемирная выставка, а не Всемирная пряталка!

— Ты чего это делаешь, дурень, да тебе от таких базаров всю жопу распатронят, ты чего, из Англии или еще какая срань?

— Эм-м, Ваше королевское высочество? — пробормотал Лью, — не могли б мы словцом перемолвиться.

— Все в порядке! Я знаю, как надо разговаривать с этими людьми! Я изучал их культуру! Слышь— ‘stlos, Hund?[43] Буги-буги, ja?

Лью, вроде бы дисциплинированный в духе Востока, не желал позволять себе роскошь паники, но временами вроде нынешнего ему б не повредила, может, гомеопатическая ее доза — просто иммунитет поддержать.

— Безнадежно спятил, — объявил он, ткнув большим пальцем в сторону Ф. Ф., — в свое время сбегал из некоторых шикарнейших дурдомов Европы, от мозгов, с которыми родился, у него мало что сохранилось, вот разве что, возможно, — понизивши голос, — сколько денег вы сюда с собой прихватили, Высочество?

— Ах, понимаю, — пробормотал имперский шалопай. Обернувшись к залу: — Когда пьет Франц Фердинанд, — воскликнул он, — пьют все!

Что помогло восстановить в заведении уровень учтивости, а вскорости даже и веселья по мере того, как нарядные галстуки пропитывались пеной, пианист выбрался из-под стойки бара, и публика в зале вновь принялась отплясывать синкопированный тустеп. Немного погодя кто-то запел «Все зуктеры на одно лицо»[44], и половина зала подхватила. Лью, однако, заметив, как эрцгерцог, судя по всему, неизменно пробирается украдкой, но целеустремленно к двери на улицу, счел разумным сделать то же самое. Ну и впрямь, аккурат перед тем, как выскользнуть за дверь, Der Ф. Ф. с бесовской ухмылкой завопил:

— А когда Франц Фердинанд платит, платят все! — после чего исчез, и Лью оказался почти на волосок от того, что сам не успеет улизнуть с нетронутым гузном.

Снаружи они обнаружили трабанта Хойча наготове с наемным экипажем, запряженным парой и готовым к немедленному отбытию, а на одном плече у него невозмутимо, однако зримо покоился собственный двуствольный «манлихер» самого эрцгерцога. Пока неслись они прочь, увертываясь от ведущих вагонов канатки, частных колясок, полицейских патрульных фургонов с их лязгающими гонгами и тому подобного, Хойч как бы между прочим заметил:

— Будете когда-нибудь в Вене и вам зачем-либо понадобится услуга, прошу вас, не сомневайтесь.

— Как только вальсировать научусь — так сразу и в путь.

Эрцгерцог, надувшийся, как дитя, чью проказу прервали, ничего по этому поводу не заметил.

Лью только собирался выйти к Кинзли съесть поздний стейк, но тут Нейт вызвал его в кабинет, потянулся и вытащил новую папку.

— Старины Ф. Ф. в городе не будет всего-то через пару дней, Лью, так что пока вот вам кое-что на сегодняшний вечер.

— Думал, высплюсь чуть-чуть.

— Анархия никогда не спит, сынок. Они встречаются как раз в паре-тройке остановок надземки, может, и вам захочется туда заглянуть. Даже знаний набраться, возможно.

Поначалу Лью принял это за церковь — какое-то эхо тут, запахи, — хотя по сути, во всяком случае по выходным то был театрик-варьете. На сцене теперь стояла кафедра, по бокам — пара газовых фонарей с мантиями Вельсбаха, за нею — высокая личность в рабочей робе, немного погодя представленная как странствующий анархистский проповедник преподобный Мох Гэтлин. Толпа — Лью-то рассчитывал всего лишь на горсть недовольных — была многочисленна, а через некоторое время по сути выплеснулась и на улицу. Безработные мужчины из предместий, изможденные, немытые, страдающие газами, угрюмые... учащиеся, заглянувшие узнать, не представится ли возможности победокурить... Женщины в удивительных количествах, все в отметинах своих ремесел: шрамы от ножей в мясоразделочных цехах, прищуры от шитья, затянувшегося далеко за пределы сна в дурном освещении, не отмеряемом часами, — женщины в косынках, кружевных платочках, шляпках с экстравагантными цветочками, вообще без шляп, женщины, кому только б ноги повыше закинуть после слишком долгих часов, в какие они поднимали, добывали, бродили по безработным проспектам, сносили оскорбленья дня...

Был там итальянец с аккордеоном. Собравшиеся запели — из «Собственного песенника рабочих», хоть большинство и не заглядывая в текст, — избранные хоровые номера, включая недавнее сочинение Хьюберта Пэрри на «Иерусалим» Блейка, не без оснований воспринимаемый как великий антикапиталистический гимн, замаскированный под хоровое произведение, в котором лишь слегка подправлена последняя строка— «В зеленой здесь земле родной»[45].

И еще один, гласивший: