Противоденствие - Томас Пинчон

Мы на морозе мерзнем,

А они плюют на то.

Нещадна к грешнику любовь

И зло святого не спасет,

Расплаты ночь все ближе —

Пусть сердце ж не замрет.

Любить нас холод научи,

Когда бежать придется...

Свободным и бесстрашным — жизнь,

Смерть — тем, кто продается!

...смещаясь из минорной тональности, в какой звучал сплошь, в мажорную, а заканчивался он пикардийской терцией, коя, если и не вовсе разбила Лью сердце, то наверняка оставила в нем тонкую трещинку, которую, как показало время, не залатать....

Ибо что-то тут поражало его своим тем, что пришлось бы назвать странностью. Ни у Нейта Бирютча, ни кого другого в «Р. Б. Г.», не говоря уж о большинстве их клиентов, не нашлось бы слишком доброго слова о профсоюзах, что уж там говорить об анархистах любого окраса — если б они вообще видели меж ними разницу. В конторе бытовало широкое допущение, что все трудящиеся мужчины и женщины более-менее поголовно злодеи, наверняка заблуждаются и не совсем американцы, а то и не вполне люди. Здесь же перед ним был зал, полный американцев, без вопросов, даже если родились за границей, как подумаешь, откуда они приехали и что, должно быть, надеялись здесь отыскать и тому подобное, американцев в молитвах своих, во всяком случае, и, возможно, кое-кто сколько-то времени не брился, но все равно трудно уразуметь, как кого угодно из них близко подогнать под описание бородатого, дикошарого красного, катающего бомбы, а, по сути, дай им хорошенько выспаться ночью и накорми плотно разок-другой, и даже ветерану-детективу трудно будет отличить их от рядовых американцев. Однако здесь они выражали самые подрывные мысли так, как обычная публика может обсуждать виды на урожай или вчерашний матч. Дело это, понял Лью, не завершится тем, что он сегодня вечером выйдет за дверь и уедет надземкой на какое-нибудь следующее задание.

Должно быть, это все тот австрийский эрцгерцог. Присмотри за одной особой королевских кровей — и все примутся делать допущения. Поскольку анархисты и главы государств в наши дни определяются как естественные враги, Лью по этой логике стал естественным топтуном, нацеленным на анархистов, где б ни случалось им выскочить в ти́ре повседневной истории. Повестки, так или иначе связанные с анархистами, с некоторым постоянством начали приземляться к нему на стол. Он оказывался у фабричных заборов, где дышал угольным дымом, ходил с пикетчиками в разнообразных личинах «Р. Б. Г.», выбранных из тысяч, выучил достаточно слов из нескольких славянских языков, чтобы выглядеть достоверно в тех шалманах, где собирались отчаянные недовольные, беспалые ветераны боен, бойцы нерегулярной армии горестей, предсказатели, видевшие Америку такой, какой она б могла быть в тех виденьях, каких не могли стерпеть вертухаи Америки.

Вскоре вместе с десятками конторских ящиков, набитых добытыми сведениями, Лью переехал в собственный кабинет, на чьем пороге со временем, сдавши шляпы в приемной, начали возникать должностные лица правительства и промышленности — почтительно просить совета, за рыночной ценой которого пристально следил острым глазом Нейт Бирютч. Конечно же, это вызывало в цехе некоторое ворчанье, главным образом — от «Пинкертона», кто, раз допустивши, что Американский Анархизм — их личная банка печенья, не понимал, как выскочки вроде «Белого Города» осмеливаются претендовать на нечто больше крошек. Недовольство проявилось и в самой конторе «Белого Города», поскольку «Недреманное око»[46] начало переманивать к себе сотрудников, вскоре — больше, чем Нейту по карману было потерять. Однажды он заскочил в кабинет к Лью весь в нимбе бодрячества, фальшивого, как лавровишневая вода по никелю за кварту.

— Хорошие вести, агент Бомрак, еще одна ступень вашей личной карьерной лестницы! Как вам нравится... титул «региональный директор»?

Лью поднял голову с непроницаемым лицом.

— Это в какой же «регион» меня усылают, Нейт?

— Лью, ну вы остряк! Давайте посерьезней! — «Р. Б. Г.» решили открыть контору в Денвере, пояснил Нейт, а поскольку анархистов на квадратный фут там больше, чем человек даже может начать считать, кому лучше, как не Лью, пропихнуть там всю работу?

Как будто ему задали настоящий вопрос, Лью принялся перечислять имена убедительных коллег, все с преимуществом по старшинству перед ним, пока хмурая складка Нейта не стала достаточно глубока.

— Ладно, босс, я понял, к чему вы клоните. Решать не вам — вы это собирались сказать?

— Лью, там золотые и серебряные рудники. Самородки бери да собирай. Услуги, за которые можешь назначать свою цену.

Лью потянулся к панателе и закурил. После двух-трех медленных пыхов:

— Когда-нибудь выходили с работы в этом городишке, чтоб в небе еще свет, а фонари вдоль больших проспектов и у Озера только зажигают, и все девушки вывалили из контор и лавок и направляются домой, а мясные ресторации только раскочегариваются к вечернему наплыву, и сияют витринные окна, а у гостиниц выстроились пролетки, и.

— Нет, — Нейт, воззрившись нетерпеливо, — не чересчур часто, я слишком допоздна работаю.

Лью выдул дымное кольцо и еще несколько, концентрически.

— Ну, тогда хреново дело, Нейт.

Почему-то Лью было неловко сообщать Собратьям Случая о своем переводе. За тот недолгий срок, что он летал с ними, в «Беспокойстве» ему едва ли не стало по-домашнему уютнее, чем в Агентстве.

Видимость сегодня была неограниченной, Озеро посверкивало миллионом бликов, маленькие электрические баркасы и гондолы, толпы на пласах, примыкающих к исполинским зданиям выставки, белизна этого места едва ли переносимая.... Из павильонов Аллеи возносились слабые звяканья музыки, басовый барабан бу́хал, словно стук сердца какого-то живого коллективного существа внизу.

В тот день с ними отправился профессор Вандерсок — он завершил все свои дела, какие задерживали его в Чикаго. Детективные рефлексы предупреждали Лью о чем-то глубоко уклончивом в этом представительном академике, о чем-то таком, догадывался он, что мальчики тоже ощущали, хотя как с этим обходиться — их дело. Его присутствие отнюдь не облегчало Лью задачу передать свое известие, однако выпалить ему наконец удалось:

— Пес его знает, но мне будет этого не хватать.

— Еще несколько недель, пока ярмарка не закроется, — сказал Рэндолф.

— Меня здесь уже не будет. Меня отправляют на запад, парни, и тут мы, наверное, попрощаемся.

Вид у Рэндолфа сделался сочувственный.

— Вам хотя бы говорят, куда отправят. А наше будущее после церемонии закрытия тут сплошь пусто.

— Вполне может оказаться, что это не тот Запад, на какой вы рассчитываете, — вставил свое слово профессор Вандерсок. — Еще в июле мой коллега Фредди Тёрнер приехал сюда из Гарварда[47] и выступил с речью перед ватагой всяких антро, которые