Противоденствие - Томас Пинчон

Лью огляделся. В Чикаго ли он еще? Двинувшись дальше, первым делом заметил, насколько мало улицы здесь соответствуют знакомой решетке, согласно коей обустроен весь остальной город: все было наискось, узкие переулки разбегались звездчатыми лучами от маленьких плас, трамвайные линии с крутейшими поворотами уносили пассажиров туда же, откуда те ехали, возрастала вероятность транспортных столкновений, и ни одного названия ни на одной уличной табличке признать он не мог — даже на тех широких улицах, что были пооживленней... иностранные языки, похоже. Не впервой уж пережил он нечто вроде ходячего забытья, которое не столько толкало его вперед, сколько позволяло вступить в городскую декорацию, что как мир, который он покинул, но отличается в частностях, кои не преминут проявиться.

По временам улица выходила на маленькую пласу или слиянье с другими улицами, где установлены были палатки — кукловодами, музыкантами и танцорами, торговцами всем на свете: книгами по ворожбе, зажаренными голубятами на гренках, окаринами и казу, печеными кукурузными початками, летними кепками и соломенными шляпами, лимонадом и лимонным льдом, — куда ни поворачивался он, везде что-нибудь новенькое. Во дворике внутри двора он наткнулся на компанию мужчин и женщин, занятых медленным ритуальным движением, почти что сельским танцем — хотя Лью, приостановившись посмотреть, не был уверен, какой страны. Вскорости они вперились ответно, как будто неким манером знали и его, и всё про его беды. Когда с делом их было покончено, они пригласили его за стол под навесом, где тут же, за корневым пивом и саратожской картофельной стружкой Лью поймал себя на том, что исповедуется во «всем», чего по сути было немного.

— Мне нужно только неким манером покаяться за то, что я там натворил. Не могу я дальше с такой жизнью....

— Мы вас можем научить, — сказал один из них, казавшийся главным, — представился он лишь как Драва.

— Даже если...

— Раскаяние без цели есть двери к освобожденью.

— Это-то да, но я не смогу заплатить вам за науку, мне даже негде жить.

— Заплатить за науку! — Полный стол приверженцев это развлекло. — Заплатить! Конечно, заплатить вы сможете! Все могут!

— Вам придется остаться не только покуда выучите порядок, — поставили в известность Лью, — но и покуда мы не уверимся в вас. Здесь поблизости есть гостиница, «Эстляндия», где часто поселяются те кающиеся грешники, какие к нам приходят. Сошлитесь на нас, вам дадут хорошую скидку.

Лью отправился селиться в высокую, ветхую гостиницу «Эстляндия». Вестибюльные служители и дежурные коридорные вели себя так, словно ожидали его. Бланк, который ему дали заполнить, был необычайно длинен, в особенности раздел, озаглавленный «Причины длительного пребывания», и вопросы были вполне личными, даже интимными, однако его побуждали отвечать на них как можно откровеннее — вообще-то, если верить правовому уведомлению, напечатанному крупным шрифтом в шапке бланка, лишь абсолютно чистосердечная исповедь освободит его от уголовного преследования. Он попытался ответить честно, несмотря на постоянную борьбу со вставочкой, которую они ему навязали: перышко размазывало чернила и оставляло кляксы по всему бланку.

Когда заявление, отправленное на какое-то незримое бюро в другом конце конторской пневмопочты, наконец стукнулось обратно с проставленным от руки штампом «Одобрено», Лью сообщили, что в номер его должен сопроводить один из коридорных. Нельзя надеяться, что он его отыщет самостоятельно.

— Но я же ничего с собой не принес, ни багажа, ни даже денег — и, кстати, как я буду за это платить?

— Все улажено, милсдарь. Теперь ступайте, пожалуйста, с Хершелом и постарайтесь запомнить дорогу, потому что ему не захочется показывать ее вам повторно.

Хершел был крупен для человека его призванья, меньше походил на жокея в мундирчике, нежели на бывшего кулачного бойца. Вдвоем они едва вместились в крохотный электрический подъемник, который оказался страшнее худшей поездки на карнавальном аттракционе, какую Лью когда-либо предпринимал. Синие дуговые пробои от привольно болтавшихся проводов, чья плетеная изоляция вся растрепалась и покрылась толстым слоем сальной пыли, наполняли кабинку сильным запахом озона. У Хершела имелись свои представления о лифтовом этикете: он пытался завязать беседы о национальной политике, рабочих беспорядках, даже о религиозных разногласиях — для того, чтобы даже начать все это обсуждать, потребовался бы многочасовый подъем в такие возвышенные пределы, на какие еще не отваживался ни один армированный первопроходец. Далеко не раз вынуждены они были ступать в заваленные отходами коридоры, преодолевать железные лесенки, пробираться по опасным мосткам, не просматриваемым с улицы — и все лишь для того, чтобы вновь взойти на борт злодейского устройства на какой-то другой его остановке, временами перемещаясь даже не вертикально, покуда наконец не достигли этажа с комнатой, несколько висящей на ветру, сегодня осеннем и неослабном, с озера Мичиган.

Когда дверь распахнулась, Лью отметил кровать, стул, стол, гулкое отсутствие другой обстановки, кое в иных обстоятельствах он бы назвал прискорбным, однако здесь оказался способен мгновенно признать как идеальное.

— Хершел, даже не знаю, как должен отблагодарить вас.

Тот протянул купюру:

— Чаевые наоборот. Принесите мне бутылку «Старого Гидеона» и немного льда. Если будет сдача, оставьте себе. Учитесь бережливости. Начинаете понимать, как оно все улажено?

— Услуги?

— Они самые — и, может, немного колдовства. Исчезаете, как эльф в щели между досками, чем профессиональнее — тем лучше, а когда возникаете вновь, у вас уже бухло, про лед даже не говорю, видите.

— А вы где будете?

— Я коридорный, г-н Бомрак, а не гость. Для гостя тут, вероятно, не так много мест, а вот коридорный в заведении может оказаться примерно где угодно.

Бурбон для Хершела нашелся с ветерком: тут им торговали из каждого парадного, от москательных лавок до стоматологических кабинетов, и все отмахивались от Хершелова зеленого, ибо были странно счастливы, если Лью откроет у них кредит. К тому времени, как он вновь выследил коридорного, весь лед растаял. Это как-то дошло до Дравы, который, глубоко, хоть, возможно, и нездорово развеселившись, неоднократно стукнул Лью «палкой памятования». Решив, что его приняли, Лью продолжал выполнять даваемые ему поручения — одни заурядные, другие странные до того, что сразу и не уразумеешь, излагались они на языках, каких Лью не всегда понимал, пока не начал ощущать некоторый подход, закраинами своего осознания, словно трамвай в дали большого города, а также судьбоносное, быть может, опасное приглашение взобраться на борт и унестись в неведомые края....

Всю зиму, хоть и казалась та похожей на любую чикагскую зиму, коя есть разновидность Ада с минусовой температурой, Лью жил как можно экономнее, наблюдая, как его банковский счет ужимается до нуля, и во