Взрывные грибы - Виктория Кравцова

Взгляд я почувствовал загривком. Тяжелый, старый, пахнущий грозой и вековым разложением. Нападать он не собирался.

Голем работал как молотилка. Плесневики сообразили, что добыча им не по зубам, и начали отступать, растворяясь в тенях леса. Синица со свистом — из клюва вылетел клочок трухи — приземлилась на «плечо» нашего танка.

— Мы… живы? — Я опустился на корень. Уши звенели, во рту стояла та солоноватая пустота, которая всегда приходит после большого расхода.

— Живы, хотя пахнем теперь так, что нас не примут даже в аду. — Спорыш расслабился и снова стал уютно-синим. — Хозяин, твой Голем… э-э… тает.

Голем терял форму. «Руки» отвалились кучами слизи, туловище оседало обратно в гору мусора, связующие нити Спорыша лопались с тихим звоном. Держать его было нечем.

— Пусть тает, — выдохнул я и закрыл глаза. — Слизь и желчь, я выжат как лимон.

— Про бочку не забыл?

— Какую бочку?

— Лучшего перегноя. Мы выжили, хозяин. Условие выполнено.

— Мы выжили не полностью.

— Это как?

— Голем умер.

— Голем и был мертвый!

— Значит, и бочка будет мертвая.

Спорыш замолчал, обдумывая, обманули его или нет.

Отступали плесневики не как стадо. Сначала откатились задние, за ними те, что были ближе, и последний убирался, не поворачиваясь ко мне спиной, — если у слизи есть спина.

— Мелочь, — сказал Спорыш. — Это была мелочь, хозяин. Мелочь всегда первая, ее не жалко, ее лес отращивает за ночь. А потом приходят те, которых он делает из заблудившихся. Из тех, кто сам сюда зашел и не вышел. Я не хочу про них.

— Тогда не говори.

— Я уже не говорю.

Тишина леса казалась теперь почти ласковой. Где-то вдалеке еще хлюпали плесневики, Синица чистила грибные перышки на остатках Голема.

Пальцы не разжимались. Я отдирал их от посоха по одному, левой рукой, и они гудели, будто я весь день колотил киркой по мерзлому. В подсумке нашлась полоска вяленого не помню чего — брал в Тхынг-Баге как мясо, а на вкус оно было ближе к подошве, зато соленое. Сжевал всю. Голод после большой работы приходит такой, что я бы, пожалуй, доел и Голема, будь он посвежее.

Мысли уплыли назад — в те времена, когда мир был сухим и пах старым пергаментом и благовониями Академии.

* * *

— Адепт Амигол! — Голос Верховного Некроманта Мортиса скрипел, как могильная плита. — Объясните комиссии, почему ваша дипломная работа пытается съесть стул председателя?

Я стоял в центре белоснежного мраморного зала и обливался холодным потом. Минутой раньше на столе перед профессорами лежал мой «Универсальный Скелет-Слуга», собранный из костей трех разных собак и одной очень недовольной курицы. Теперь он перебрался на пол и искал пропитание, а на конструкты контроля, которые я накладывал всю ночь, ему было плевать.

— Видите ли, мастер… — начал я, стараясь не смотреть, как скелет курицы вцепился клювом в резную ножку дубового стула. — Я внедрял теорию Постоянного Голода. Для мотивации. Если зомби хочет есть, он выполняет команды быстрее, в надежде на вознаграждение.

— Голод — стимул для живых, идиот! — прорычал Мортис. — Некромантия — это дисциплина и порядок! Смерть статична! Смерть предсказуема!

Тут мой скелет-пес решил, что мантия Мортиса подозрительно похожа на большой кусок вяленого мяса, и прыгнул. Треск ткани и вопль председателя комиссии до сих пор согревают мне душу в холодные ночи.

Пса, кстати, так и не поймали. Он ушел в подвалы Академии и, по слухам, жил там еще года три, объедая крысоловки; младшие адепты его подкармливали и звали Дипломом. Мне за это записали отдельный выговор, хотя я его даже не кормил — у меня денег не было.

Отчислить меня тогда не отчислили. «Слишком много хаоса», говорили одни. Другие напирали на неуважение к покою усопших, и это было обиднее: покой усопших я как раз уважаю, он дешево обходится. Некромантия по их науке — работа в перчатках. Поднял, приказал, упокоил, вымыл руки.

Видели бы эти чистюли меня сейчас: сижу в луже грибного сока, на плече говорящий паразит, снова ищущий что-то съедобное в округе, а в подчинении одна-единственная плесневелая синица.

— Хозяин? Ты еще живой? — Спорыш ткнул меня усиком в щеку. — А то я уже начал присматривать, как лучше прорасти сквозь твои ребра.

— Спи, зараза. — Я открыл глаза. — Вспоминал, за что меня в приличном обществе больше не ждут.

Синица послушно замерла, ожидая команды. Некроз внутри нее пульсировал и просил, чтобы его пустили дальше.

— Знаешь, Спорыш, — я поднялся, опираясь на посох. — Мортис учил: смерть статична. Мортис никогда не был в этом лесу.

— И что?

— И то, что здесь ее едят. Ее ест сама земля, а то, что по земле ходит, — не переваривает. На своей шкуре я это тогда еще не проверил.

Земля качнулась снова — на этот раз похоже на глубокий довольный вздох. Дракон одобрил мои воспоминания. Или прикидывал, каков я буду на вкус, когда до этого дойдет дело.

— Идем, — сказал я, поправляя мантию, которая уже на три четверти была в пятнах плесени. — У нас впереди еще много «уроков». И, чует мой нос, следующий будет по крупной анатомии.

Синица взлетела и описала круг над моей головой. Плесневики в кустах почтительно дрожали и расступались. Если, чтобы завалить Грибного Дракона, надо самому стать немного грибом — стану. Желательно очень ядовитым.

«Если оно не хочет оживать, ударь его посильнее. Если все еще не хочет — значит, оно слишком мертвое даже для нас. Либо ты просто плохо стараешься, либо Пыльные Боги решили, что тебе сегодня не везет. В любом случае, виноват ты, а не труп.»

Магистр Гнилозубой Академии Ворчун

Успех с Синицей вскружил мне голову сильнее, чем эль из забродивших поганок. Птица — если это существо, состоящее из плесени и всепоглощающей злости, вообще можно так называть — кружила над моей головой и сухо шелестела. Пыльцы я в нее вбухал вдвое больше, чем собирался, ихора тоже плеснул на глаз. В отчете для Академии это называлось бы «уточнением дозировки». Отчета никто не ждал.

— Летит, родимая! — Спорыш на моем плече противно пищал и довольно пульсировал синим. — Прямо как твоя мечта о домике у моря — такая же облезлая и вонючая, но удивительно упорная!

— От вонючей плесени слышу. — Я продирался сквозь очередную завесу липких нитей. — Синица хороша для разведки и мелочи. Против Дракона она зубочистка.

— А что не зубочистка?

— Что-нибудь тяжелое, тупое и очень мертвое.

Грибница шумела. Справа с равными промежутками булькало,