Взрывные грибы - Виктория Кравцова

Провал с той мелкой пороховью, что росла на самой опушке, обошелся мне дороже реагентов: у критика на моем плече появилась свежая тема, и он был явно намерен эксплуатировать ее до самой Споровой Ямы.

Я до сих пор не понимал, какого Пыльного Червя это синее недоразумение делало в том овраге за три лиги от границы Грибницы. Разумные грибы не гуляют сами по себе по обычным болотам — они сохнут там быстрее, чем гоблинское горло после походных сухарей. Он сидел на обломке старой купеческой телеги, вцепившись в кусок просоленной кожи, и выглядел на редкость целеустремленным для плесени. Сидел так, будто ждал именно того, кто пахнет свежим погостом.

— Хозяин, а хозяин, — не унимался критик. — А правда, что у тебя вчера ритуал не сработал, потому что ты забыл сказать «пожалуйста»?

— Формулы не нуждаются в вежливости.

— А может, дело было в вежливости, а не в формуле? Мертвые тоже чувствуют. Ну, почти. Раньше могли.

Вздохнув — действие вредное, но иногда необходимое для снятия напряжения, — я направился дальше, вглубь зарослей Грибницы. На вихляющую тропу, единственную видимую дорожку, я плюнул. Сапоги с трудом продирались сквозь плотную грибную поросль, причем подвязанный мицелием правый держался бодрее целого левого.

Чем дальше, тем страннее: грибы срастались друг с другом в живые арки и тоннели, а у подножий вились грибы-кораллы, светившиеся слабым фосфором. Отдельными организмами это все не было. Одно целое, живое. Или неживое — что для некроманта в разы интереснее.

Один тоннель из сросшихся шляпок оказался достаточно длинным, чтобы в середине стало по-настоящему темно, и я шел на ощупь, считая шаги вслух, — привычка, оставшаяся с тех пор, как на третьем курсе нас гоняли по катакомбам Академии с завязанными глазами. Тогда я насчитал сто сорок два шага и уперся лбом в стену. Сейчас досчитал до тридцати и вывалился на свет, щурясь, будто вышел из погреба в полдень.

Дальше шел, внимательно осматриваясь по сторонам. Искал признаки «гнилья» — той самой благословенной трухи, на которой стоит мое ремесло. Мертвая ткань, умирающая материя, чем масштабнее, тем лучше. Мелкая шляпочная пыль с опушки — это для новичков. Мне нужны были гиганты! Те, что прожили свой грибной век и теперь готовы служить Вечному Призыву.

Провал на опушке до сих пор сидел под ребрами. Я пересек полконтинента, чтобы добраться до прославленного места силы, а мне подсунули… грибные сопли. В чаще должно было найтись что-то стоящее — хоть один приличный мертвый остов.

Земля в одном месте была другая — не привычная бугристая жижа, а ровная, почти опрятная проплешина мха, будто кто-то специально расчистил место для отдыха уставшего путника. Я как раз собирался этим воспользоваться, когда Спорыш вцепился усиками мне в ухо с силой, которой я в нем не подозревал.

— Стоп, стоп, стоп! Хозяин, это Мицелий Пожирателя!

Я замер, занеся сапог на полпути. Ничего особенного взгляд не находил: мох как мох, разве что слишком ровный и с легким сладковатым душком, каким пахнет забытая на солнце дыня.

— Он что, кусается?

— Он не кусается. Он ждет. Наступишь — и через минуту у тебя не будет ноги, а через пять не будет тебя, а он даже не почешется, потому что ему спешить некуда.

Я попятился, тщательно обходя проплешину по широкой дуге, и мысленно пересчитал шаги: два в сторону, шесть вдоль, и только потом обратно на тропу. Спорыш еще долго ворчал у меня над ухом про хозяев, которые не смотрят под ноги, хотя у них для этого целый гриб-компаньон на плече, ел бы поменьше, а слушал побольше.

Один раз я решил, что повезло. Под аркой из сросшихся шляпок лежал сапог. Не гоблинский — длинный, с окованным носком, из кожи, за которую в Столице просят как за пол-лошади. Я поддел его посохом. Сапог был полон грибов, они росли изнутри наружу, и того, что положено находиться в сапоге, в нем не было вовсе: ни косточки, ни пряжки, ни обрывка ремня.

— Это старенькое, — сообщил Спорыш. — Это уже все, это уже лес.

Кости бы я взял. Костей не было. Я покосился в ту сторону, откуда пришел. Ровная опрятная проплешина осталась в добрых тридцати шагах позади, но я все равно на всякий случай передвинул подсумок с реагентами на другой бок — подальше от земли.

— Хозяин, — пропищало синее недоразумение. — Ты ковыряешь этот мусор с таким азартом, будто там заначка твоей бабушки! Зачем тебе искать кости, когда вокруг столько первоклассной слизи? Доверься мицелию!

— Не пищи под руку, — огрызнулся я, вытирая рукавом со лба пот, смешанный с едкой пыльцой. — Некромантия — это наука. Дисциплина о перераспределении… неважно. Если материя мертва, она обязана подчиняться.

— А если не обязана?

— Тогда идиотом выглядит закон Пыльных Богов, а не я.

— А если Пыльные Боги идиоты?

— Тогда я их лучший выпускник, и это многое объясняет.

Спорыш примолк — редчайший случай, когда ему нечем было крыть, — и я позволил себе полюбоваться тишиной ровно три шага, прежде чем он снова взялся болтать, на этот раз про какого-то дальнего родственника, который якобы умел разговаривать с плесенью на «ты».

Я остановился у гриба с ножкой вдвое толще опушечных и постучал по ней костяным посохом — достал его из заплечного мешка еще на привале. Звук вышел глухой, как по дереву, но с вязким эхом. По трещинам медленно стекала прозрачная маслянистая жидкость. Живой. Слабое, чужое биополе, но живой. А мне нужно было мертвое без остатка.

Сквозь завесу висячих грибных усиков и ветвящихся «корней» — мицелий проклятый, никак не запомню, как это у них правильно, — я увидел гору грибной плоти. Серо-зеленая, с ввалившимися боками, и пахла она разложением. Я успел прикинуть, во что такую можно превратить, когда под самым ухом запищало.

— Боги Пыли здесь зачахнут от влажности, — хохотнул Спорыш. — Гляди лучше под ноги, хозяин! Там лежит кое-что интересное для твоих поисков.

Второй день похода, а из трофеев у меня — рваный подол, ободранные костяшки и чужой пустой сапог. Скряге Бронзу, доведись ему сейчас заглянуть в мою смету, было бы