Взрывные грибы - Виктория Кравцова

Здесь, в глубине, мертвая тишина кончилась: вокруг чавкало, лопалось и сочилось. Воздух от спор стал такой плотный, что его можно было жевать. И прямо передо мной, у подножия гигантского, почерневшего от старости гриба-трутовика, лежал идеальный образец для некро-микологии.

«Мертвая синица в руке лучше, чем живой дракон в небе. Если, конечно, синица не начала кусаться. Тогда лучше дракон. У него хотя бы зубы предсказуемого размера.»

Гоблинский Философ-Некромант Грызь Мозгоклюй

Споровой Синицей это зовут гоблины-следопыты. За птицу ее можно принять шагов с десяти, не ближе: «перья» — тонкие пластинки поганки, вместо клюва торчит шип, которым эта дрянь загоняет споры в чужое мясо. Крылатый вырост грибницы, и ничего больше. Зато мертвый. Окончательно и восхитительно мертвый: тельце подернулось серой плесенью, из пустых глазниц лезли белые нити мицелия.

— О, — колени щелкнули, когда я присел на корточки. — Вот это уже материал! Свежее гниение, сохранившаяся структура…

— И полное отсутствие скелета, — напомнил Спорыш. — Как ты собираешься его поднимать? За что зацепишь нити силы?

Я достал из складок мантии костяную ступку с пестиком, покрытую рунами по ободу, и разложил на коленях подсумок с реагентами.

Скелета действительно не было. В Гнилозубой Академии Мортис три года вбивал в нас: смерть статична, смерть предсказуема, тяни за то, что осталось твердым. Здесь твердого не было вовсе — плотные хитиновые волокна вместо костей, и на чем в них держится форма, я не знал. Значит, формулу править на месте. Прах его побери, придется импровизировать.

— Нам понадобится щепотка могильного песка, — бормотал я, — капля некротического ихора и… — я замялся, глядя на Спорыша. — Эй. Дай-ка немного своей пыльцы.

— Что?! — Спорыш раздулся. — Мой драгоценный репродуктивный материал для твоих грязных фокусов? Это… это домогательство!

— Это вклад в науку, — сказал я и, не дожидаясь согласия, провел пальцем по его шляпке, собирая липкую синюю пыль.

— Наука… — Гриб обиженно потускнел, но отодвигаться не стал. — Ты был самым вонючим вариантом, хозяин.

— Вариантом из чего?

— Из тех, кто шел мимо оврага. Их было… не помню сколько. Много. От одного пахло страхом — плохой запах, дешевый, — от второго вообще потом, а от тебя Тленом. Выдержанным. Качественным. Я как понюхал, так и решил: этот.

— Решил что?

— Что ты меня отнесешь. — Спорыш сжался и заметно побледнел. — Мне надо к Сердцу Грибницы, хозяин, а сам я… ну куда я сам. Я гриб. Синий гриб в одиночку далеко не уедет, а на некроманте очень даже. Ты умеешь заставлять смерть работать, а туда без этого не пройти, туда…

Он не закончил и сделал вид, что разглядывает свою пыльцу у меня на пальце.

Я начал растирать ингредиенты. Запах пошел такой, что даже у меня, привыкшего к ароматам склепа, заслезились глаза, а на языке остался медный привкус. Паста выходила черная и однородная, с редкими вспыхивающими искорками — это работали споры магического гриба.

Воздух сгустился и стал горячим, несмотря на всю влажность. Жужжание грибов усилилось и слилось с тем низким подземным гулом, который я слышал еще на подходе. Теперь он шел через ступни, вверх по костям, и от него ныли зубы.

— Это лес дышит, — сказал Спорыш. — Или не лес. Я не спрашивал.

Закончив, я отложил ступку и взял посох обеими руками. Кость под ладонями была гладкая, отполированная чужими последними касаниями; наконечник слабо мерцал зеленым. Я присел над трупом Споровой Синицы и очертил кончиком посоха контур.

— Так, схема стандартная, — пробормотал я. — Центральный узел… Периферийные связи… Энергообменники…

Схема была не стандартная. Точек, где у этой твари когда-то пульсировала жизнь, я не видел, поэтому ставил их там, где поставил бы у птицы, и надеялся, что грибница не заметит подмены.

Пальцами в тонких кожаных перчатках я нанес пасту: центр тушки, сочленения скривившихся лапок, безвольно раскинутые крылья и в самом конце — головка с бисеринками мертвых глаз. Паста зашипела на плесени, выпуская облачка кисловатого пара. Магия под кожей заворочалась, чуя добычу.

— Готово. — Я встал, выпрямился и расправил плечи под мантией, чувствуя себя если не Творцом, то Вершителем посмертных судеб как минимум.

Энергия потекла через руки в кость посоха и собралась на наконечнике. Зеленое свечение стало ярче и запульсировало в такт дыханию.

Ритуалом это называть было бы неприлично. Процедура. Проверка материала. Правда, и на проверке можно спалить останки в труху, а можно получить что-нибудь такое, за что в Академии ставили «неудовлетворительно» и заодно меняли аудиторию.

Я открыл глаза. Посох гудел и вибрировал. Наконечник я поднес к центру грибного трупа и уперся. Сопротивлялось само разложение, которому мешали доделать работу.

— Слушай внимательно, недо-птица, — прошептал я. — По велению Гнилого Оскала, по закону Вечного Тлена… Встань. Не как живое, но как инструмент. Стань моим глазом в этой чащобе.

И влил силу — холодную, черную, как бездна между мирами. Мортис на этом месте сказал бы: тяни за сухожилия. Сухожилий не было, были нити, и на полном токе они сгорели бы в первую же секунду. Сколько силы держит одна грибная нить, я тогда не знал и, честно говоря, до сих пор не знаю — что-то смешное, меньше, чем уходит на палец скелета. Пришлось плести медленно, как паутину.

Закрыв глаза, внутренним взором я увидел структуру синицы: лабиринт тончайших капилляров, заполненных газом. Они начали заполняться моей волей.

— Ну же, — Спорыш притих и говорил теперь почти шепотом. — Давай, хозяин. Сделай ее «не-живой».

Синица дернулась. Сначала одно крыло — пластинки сухо зашуршали друг о друга, — потом другое. Из «клюва» вырвался тихий свист выходящего воздуха. Она перевернулась на лапки, похожие на скрюченные корешки.

Успех. Она стояла — жуткая, покрытая плесенью, воняющая старым подвалом, но стояла.

— Кукареку, — заметил Спорыш. — Теперь научи ее приносить тапочки.

Тапочки подождали. Синица подогнула лапки и начала ввинчиваться в землю — корешки нашли мокрое и потянули домой, к своим. Сколько я поднимал мертвечины, столько такого и не видел: мертвое орочье колено никуда не тянет, оно лежит там, где его положили.

— Куда? — Я придавил ее волей.

Пришлось перебирать точки заново и выжигать ту, что отвечала за это самое «домой». Как выжигал — объяснить не могу. Нашел место, где тянуло сильнее всего, и держал там холод, пока не перестало тянуть. В Академии за такую формулировку в отчете меня бы отправили переписывать.

— Ты ей что-то отрезал, — сообщил Спорыш.

— Родину.

— Хозяин, это жестоко. Мне нравится!

Я направил волю, приказывая ей взлететь. Синица замахала крыльями,