Пышка. Накормлю тебя нежно - Авелина Атталь

«Лида, у меня к вам вопрос по отчёту за третий квартал. Зайдите, пожалуйста, в кабинет».

Я зашла. Он сидел за столом, и на его лице было самое серьёзное выражение, какое я только видела. Он даже нахмурился — для правдоподобия, не иначе.

— Присаживайтесь, — сказал он, указывая на стул напротив.

Я села. Он открыл какую-то папку, повернул её ко мне, и я увидела, что внутри — не отчёт, а лист бумаги, на котором его ровным почерком было написано: «Я хотел тебя увидеть. Просто увидеть. Это нормально?»

Я подняла на него глаза. Он смотрел на меня с таким невозмутимым видом, будто мы действительно обсуждали квартальный отчёт, но в уголках его губ дрожала улыбка.

— Нормально, — сказала я вслух. — Здесь всё верно.

Он кивнул и написал ещё: «Хочешь кофе сегодня после работы? Не в офисе. В том маленьком кафе на углу».

— Да, — сказала я. — Я согласна.

— Отлично, — громко произнёс он, закрывая папку. — Тогда до вечера, Лидия.

И я вышла из кабинета, чувствуя себя шпионкой в дешёвом детективе, и мне было одновременно смешно и страшно, и что-то в груди щекотало так, что я еле сдерживала улыбку.

Вечером мы встретились в маленьком кафе на углу — том самом, где подавали приличный кофе и не задавали лишних вопросов.

Он пришёл первым, сидел у окна с чашкой, и когда я вошла, встал, и я вдруг поняла, что он нервничает. По-настоящему нервничает — как мальчишка на первом свидании. Он то поправлял манжету, то трогал воротник, то смотрел на дверь, и от его волнения мне неожиданно стало очень приятно.

— Привет, — сказала я, подходя.

— Привет, — ответил он, и это простое слово прозвучало между нами так, будто мы впервые говорили друг с другом без чинов и должностей.

Мы сели, заказали кофе, и он вдруг сказал:

— Лида, ты выглядишь потрясающе!

— Спасибо, — улыбнулась я, — Это сырники волшебные.

Стас улыбнулся. И мы просидели в этом кафе два часа, разговаривая обо всём на свете. О том, как он в детстве мечтал стать лётчиком, но отец сказал, что это несерьёзно. О том, как я в детстве пекла с бабушкой пироги и думала, что это и есть настоящее счастье.

А еще он снова ворчал, что терпеть не может брокколи, но ел её год, потому что ему сказали, что это полезно.

И в тот момент я подумала, что я, наверное, единственный человек в мире, который может приготовить брокколи так, чтобы он полюбил её.

— Это вызов, — улыбнулась я.

— Это обещание, — не поддался мне он.

И мы оба рассмеялись, потому что это было так нелепо и так хорошо, что не смеяться было невозможно.

Так началась наша тайная жизнь.

Днём мы были начальником и подчинённой. Я приносила отчёты, он хмурился и делал замечания, я кивала и говорила «конечно, Станислав Андреевич». Он вызывал меня в кабинет по «важным вопросам», и я сидела напротив, с блокнотом в руках, и записывала его указания, которые на самом деле были записками вроде «Ты сегодня очень красивая» или «Я скучаю».

А вечером мы встречались в кафе, или гуляли по набережной, или сидели у меня на кухне, и он смотрел, как я готовлю. Иногда пытался помочь, и это было ужасно, потому что он не умел чистить картошку и резал лук такими кусками, что хоть выкидывай, а не суп вари.

Но он старался.

И когда я смеялась над его кулинарными подвигами, он смотрел на меня так, будто я гуру или богиня готовки.

Витя, к счастью, больше не появлялся в нашем отделе. Я видела его иногда в коридоре — он кивал мне, но не подходил, и в его глазах было что-то такое, от чего мне становилось не по себе. Я знала, что он всё понимает. Знала, что ему неприятен отказ. Но я не могла ничего с этим сделать.

Сердце не спрашивает разрешения, когда выбирает.

А потом случилось то, чего я боялась.